Василий Андреевич по дороге в Даурию нагнал грузовики, возвращающиеся туда из караула Абагайтуевского, где стоял Коп-Зор-Газ. Он сдал Антошку начальнику автоколонны с распоряжением немедленно доставить его в лазарет, известил запиской Лазо обо всем случившемся и с новым шофером, взятым с грузовика, поехал обратно. Ему не давала покоя мысль, как бы частная неудача под Тавын-Тологоем не привела к ухудшению положения на всем фронте. Атаман Семенов мог быстро перегруппировать свои силы и обрушиться либо на Коп-Зор-Газ, либо ударить по левому флангу пехотных красногвардейских частей в районе железной дороги. Если группа Вихрова-Петелина сильно пострадала и отошла далеко на север, наиболее вероятным будет удар по Коп-Зор-Газу, разгром которого откроет для атамана путь к богатейшим во всем Забайкалье станицам Верхней Аргуни. Чтобы противопоставить маневру противника свой маневр, нужны были свежие кавалерийские части, достаточно боеспособные. Но под руками был только Второй Аргунский полк, который следовало еще собрать, привести в порядок и дать ему по крайней мере суточный отдых.

Приехав на базу аргунцев, Василий Андреевич застал их за варкой ужина. У выбежавшего встретить его Филинова он первым делом спросил, полностью ли собрался полк и каковы в нем потери. Получив ответ, что все сотни в сборе и недосчитываются в них двадцати восьми человек, не считая пятнадцати раненых, он спросил:

– Можно найти у вас хотя бы десятка два свежих лошадей?

– Найдем, как не найти.

– Нужно сейчас же отправить сильный кавалерийский разъезд под командой смелого и опытного человека в Коп-Зор-Газ. Пока еще не поздно, надо предупредить Седякина о создавшейся обстановке. Сколько отсюда верст до Абагайтуя?

– Да шестьдесят с гаком, говорят. Значит, надо считать все семьдесят.

– Далековато. Это при самой быстрой езде займет семь часов. Сейчас восемь часов вечера, – взглянул Василий Андреевич на свои часы, – выходит, разъезд прибудет туда только утром, если по дороге ничто не задержит его. Но делать нечего, – вздохнул он, – давайте назначайте людей.

Командиром разъезда Филинов назначил Тимофея Косых. Тимофей быстро собрался и через десять минут уже стоял перед Василием Андреевичем с оседланным конем на поводу.

– Седякин там спит и видит – закатиться в гости в Маньчжурию, – сказал ему Василий Андреевич. – Так ты скажи ему, чтобы он лучше ждал гостей к себе. Пусть приготовится встретить их как следует. А то он, по-моему, чувствует себя слишком спокойно, и это может плохо кончиться.

– Будет исполнено, товарищ Улыбин, – откозырял Тимофей и вскочил на коня.

Проводив разъезд, Василий Андреевич спросил Филинова, вернулись ли связные от Вихрова-Петелина.

– Пока нет. Но жду их с минуты на минуту

– А на свои заставы воду с продовольствием отправили?

– Отправить-то отправили, да только воды маловато. С бочками у нас плохо.

– Командируйте своих интендантов за бочками в ближайшие населенные пункты. Пусть реквизируют их при содействии местных властей у наиболее зажиточной части населения. Через сутки сюда прибудут пехотные части. Снабжать пехоту водой придется нам. Мы выдвинем ее версты на две к югу от дороги Даурия – Абагайтуй, там воды тоже нет… А как вы обслуживаете своих раненых?

– Худо, конечно. Ни одного врача у нас нет. Есть на весь полк три фельдшера, взятых по мобилизации. Все трое, как на подбор, такие коновалы, что только клизмы и умеют ставить да водку днем и ночью дуть. Был у нас еще с Нерченского Завода запас спирта, так, не поверишь, за месяц, сволочи, вылакали. Собираюсь я им зубы почистить, да все руки не доходят. Доберусь еще я до них.

– Вот уж этого я не ожидал от тебя, Никодим Ильич. От фельдфебельских замашек надо отвыкать. В Красной гвардии рукоприкладство – вещь недопустимая. Применяй лучше дисциплинарные взыскания… Да, так мы, может быть, все-таки зайдем к твоим фельдшерам?

– Зайдем, зайдем, – с готовностью ответил Филинов и повел Василия Андреевича в полковой околоток.

На луговине, у самого ключа, стояли три большие палатки из голубоватого брезента. В одной из них жили фельдшера и находились ящики с аптекой, в двух других лежали раненые и больные.

Усатый упитанный фельдшер с тройным подбородком и наголо обритой головой выбежал из ближайшей палатки навстречу начальству. Лихо отбив строевой шаг, он кинул короткопалые пухлые руки по швам и зычно отрекомендовался:

– Старший фельдшер Бянкин, начальник медицинской службы полка!

– Здравствуйте, товарищ Бянкин, – протянул ему руку Василий Андреевич. – Разрешите осмотреть ваше хозяйство.

– Пожалуйста, пожалуйста, товарищ помощник командующего, – положив руку на грудь, растаял в улыбке Бянкин. – С чего угодно будет начать осмотр?

– Предоставляем это на ваше усмотрение.

– Тогда, пожалуйста, сюда, – указал Бянкин на палатку, из которой выбежал, и посторонился, пропуская вперед Василия Андреевича и Филинова. Войдя следом за ними и бочком забежав вперед, он сказал: – Здесь находится наша аптека – святая святых, так сказать, и одновременно – из-за стесненных обстоятельств – наше жилье.

Палатка была просторной и высокой. Посредине ее стоял поддерживающий крышу толстый бамбуковый шест. К шесту прислонился выкрашенный белой краской столик, на котором стояли десятилинейная лампа и графин не то с водой, не то с водкой. Левую сторону палатки занимали зеленые, окованные железом сундуки с надписями на крышках «Аптека Второго Аргунского полка». Направо, на одной из коек, застланных синими одеялами, валялась украшенная алой муаровой лентой гитара с инкрустациями на деке, на другой – рассыпанная колода китайских карт и лист бумаги с записями незаконченной «пульки».

– Как обстоит дело с медикаментами? – поинтересовался Василий Андреевич.

– Не блестяще. Проще сказать – плохо. Имеются только йод, сулема, марля и спирт, к сожалению, в весьма и весьма ограниченном количестве. А спирт мы, знаете ли, расходуем больше всего. Чтобы поковыряться у человека в ране или сделать безболезненную перевязку, приходится подносить ему стаканчик этого испытанного средства.

Заметив ироническую улыбку Василия Андреевича и ехидный взгляд Филинова, Бянкин развел руками и в новом приступе красноречия продолжал:

– Конечно, это не идеальный выход. С высоты современной медицины это просто дичь, товарищ Улыбин. Но что делать, если о болеутоляющих и снотворных средствах остается только мечтать? Я буквально десятки раз обращался с докладными по всем инстанциям, я просил, я требовал. Может быть, вы поможете, товарищ Улыбин, вырвать где-нибудь самую малую толику необходимых нам медикаментов? Я даже списочек могу составить для вас.

– Постараюсь, но много не обещаю. Мы и так совершенно опустошили аптеки Читы и других городов вплоть до Иркутска.

– Ну что же, будем благодарны и за немногое. Разрешите следовать дальше?

Рядом, в другой палатке, находились раненные в последнем бою казаки. Лежали они полукругом у стен на разостланных на земле войлоках, покрытых желтыми бязевыми простынями. Подушек не было ни у кого. Их заменяли шинели и тужурки. Одеяла были из солдатского сукна. От них пахло затхлостью и неистребимым дурманящим запахом карболки. Большинство казаков были ранены легко. Тяжелых было только двое. Один из них, курчавый, с разрумянившимся от жара лицом, метался в бреду и что-то невнятно бормотал. С другим, положенным на широкий топчан, заменявший перевязочный стол, возились два фельдшера. Они пытались извлечь у него засевший в мякоти бедра осколок японской гранаты. У раненого рябое, курносое лицо было мокрым от пота.

– А-а-а… ах! – напрягаясь всем своим крупным телом, вскрикивал он от невыносимой боли и ругался забористой казацкой руганью.

– Потерпи, Лопаткин, потерпи самую малость, – упрашивал раненого рыжий фельдшер, державший его привязанные к топчану ремнями волосатые и ширококостные руки.

– Что, плохо, брат Лопаткин? – спросил Филинов.

– Как калеными щипцами рвут. Скажи, чтобы хоть водки подали.

– А не повредишь себе?

– Ни черта. Мы привычные, – пытался улыбнуться казак и ту же дико вскрикнул: – У-ух!..

– Ну, вот и все, – сказал в это время торжествующим голосом фельдшер. – Вот какой иззубренный, – поддев на ланцет, показал он осколок, на острых рваных краях которого висели волокна мяса. – Возьмешь его себе на память.

– Оставь его себе, а мне лучше выпить дай.

Фельдшер вопросительно взглянул на Бянкина, а тот в свою очередь на Василия Андреевича. Видя, что помощник командующего явно расположен к Лопаткину, Бянкин извлек из кармана коричневых своих галифе связку ключей, отомкнул стоявший у входа желтый шкафчик и достал оттуда бутыль со спиртом. При виде бутыли сидевшие на своих постелях раненые сразу беспокойно заворочались. Бянкин налил полный стакан и поднес Лопаткину. Тот выпил стакан единым духом и удовлетворенно крякнул:

– Ну, теперь все. Теперь я буду спать. Тащите меня на постель.

– Эх-ма, – невольно вырвалось у одного из раненых, когда бутыль была быстро спрятана в шкафчик, – хоть бы понюхать дали!

– Не могу, – скрестив молитвенно на груди пухлые, как у купчихи, ладони, не сказал, а пропел Бянкин. – Наши ресурсы иссякают. А если вам потакать, они иссякнут сегодня же. Вы ведь готовы цистерну за раз выпить…

Когда вышли из палатки, Василий Андреевич сказал Филинову:

– Да и народ, брат, у нас. Крепок! Такую боль вытерпеть без наркоза не всякий может. Плохо у нас обстоит дело с медицинской помощью. И ничего тут не поделаешь, если на весь фронт имеется всего четыре врача-хирурга. Придется, очевидно, одного из них прислать к вам, – обратился он к вышедшему проводить их Бянкину. – Пусть он обслуживает и ваш полк, и отряд Вихрова-Петелина.

– Это будет просто благодеяние, товарищ Улыбин! – расцветая в притворной улыбке, воскликнул Бянкин, хотя в душе был огорчен. С приездом хирурга его привольная жизнь должна была кончиться. Он знал по опыту, какой беспокойный и требовательный народ эти хирурги.

Василий Андреевич попрощался с ним и отправился с Филиновым в штабную палатку.

Синяя сумеречная мгла заливала степной простор. На юго-востоке вспыхивали в вершинах высоких клубящихся облаков голубовато-белые зарницы. Аргунцы уже поужинали и теперь сидели вокруг бивачных костров, занимаясь каждый своим делом. Одни чинили одежду или обувь, другие чистили винтовки, натачивали шашки. У одного из костров большая группа бывших фронтовиков пела песню, вынесенную из гор многострадальной Армении. Чей-то красивый сильный тенор, четко и как бы играючи выговаривая каждое слово, заводил, а десятки высоких и низких голосов подхватывали взволнованно и гордо звучавший мотив еще незнакомой Василию Андреевичу песни:

И песня и вид живописно раскинувшихся палаток, пылающих костров, грозного неба вдали взволновали Василия Андреевича. Он вспомнил все пережитое за день и неожиданно для себя удивился тому, как сложилась его судьба, какой захватывающей, значительной жизнью живет он теперь. И он снова почувствовал в себе суровую готовность к любым опасностям и невзгодам, чтобы оправдать доверие большевистской партии, пославшей его на трудный и ответственный пост.

– А ты, товарищ Улыбин, сегодня ел? – вывел его из задумчивости Филинов.

– Кажется, нет, – подумав, ответил он.

– Вот уж это никуда не годится! Так ты живо из сил вымотаешься. И неужели у тебя в животе не ноет?

– Теперь заныло, – ответил, смеясь, Василий Андреевич. – Зря ты мне напомнил об этом, теперь, как хочешь, а должен покормить меня.

Приведя его к себе в палатку, Филинов распорядился об ужине. Адъютант его, человек расторопный, живо сбегал на кухню и принес оттуда бачок дымящихся жирных щей, буханку хлеба и бутылку китайской водки. От водки Василий Андреевич наотрез отказался, но бачок со щами опустошил до дна, съев при этом чуть не полбуханки.

Пока он ужинал, вернулись связные от Вихрова-Петелина. Оказалось, петелинцы пострадали гораздо сильнее аргунцев. Одних без вести пропавших насчитывалось у них до двухсот человек. Вихров-Петелин подозревал, что добрая половина тех, кто не вернулся на базу, разбежалась по домам. Во всем случившемся петелинцы винили своих командиров и требовали их переизбрания.

Выслушав сообщение связных, Василий Андреевич решил немедленно ехать к петелинцам. Нужно было спасать отряд от полного разложения. Филинов попробовал отговорить его от рискованной ночной поездки по местам, где, возможно, уже рыщут разъезды противника. Но озабоченный Василий Андреевич только отмахнулся от него и попросил дать ему в проводники хорошо знающего дорогу человека. Филинов, думая, кого бы послать с ним, вспомнил, что Роман Улыбин трижды ездил с разъездом на базу петелинцев, и решил послать его.

Роман лежал под патронной двуколкой, завешанной с боков брезентом, и слушал, как разговаривали между собой у ближайшего костра казаки Аргунской станицы. Один из них допрашивал соседа придирчивым, поучительным тоном:

– Слушай, борода, а ты знаешь ли, кто такой Ленин?

– Нет, не слыхивал, паря. Аркинского купца Оленина, что с семеновцами удрал за границу, знаю, а Ленина что-то не припомню.

– Тю, дура! Воюет за советскую власть и не знает, кто такой Ленин. Да ты что, вчера родился?

– Не вчера и не в один год с тобой, слава Богу, – задетый за живое, сердито ответил бородатый.

– Это почему же «слава Богу»? – полюбопытствовал кто-то со стороны.

– Потому, что в тот год все дураки родились, а я придурковатым никогда не был. Чем зубы надо мной скалить, пусть сам Мирошка про Ленина скажет, а потом посмотрим, кого из нас дурой-то звать.

Стало ясно, что бородатый прежде хитрил, а теперь сам перешел в наступление. Заинтересованный Роман приподнялся на локтях. У костра засмеялись:

– Давай говори, Мирон, раз ты такой грамотный.

– И скажу!.. Ленин – это самый главный большевик. Ясно тебе?

– Это, паря, давно известно. Мы еще на германском фронте про это слыхали. А ты, чем других учить, лучше послушай, что я скажу. Ты знаешь, что Ленин у нас в Забайкалье был?

– Неужели был? – теперь уже без всякой заносчивости, совсем другим тоном спросил Мирон.

– А как же ты думал? – продолжал бородатый. – Он ведь в Горном Зерентуе каторгу отбывал. Царь его так боялся, что аж вон куда упрятал.

– Откуда это тебе известно? – послышались недоверчивые голоса. – Поди, сам придумал?

– Ничего не придумал. Раз говорю, значит, доподлинно известно. Сидел он там после девятьсот пятого года. Самым секретным арестантом был. Имени его даже сам начальник каторги не знал, числился он у него под номером. Обращались с ним шибко строго: в камере кандалов не снимали. А на окно, кроме решетки, деревянный кошель приделали, чтобы он не видел, что на воле делается. Только он все равно знал. Как только начинало светать, прилетали к тюрьме голуби и на кошель его окошка садились. Были те голуби, видать, не простые – ученые были. Приносили они ему с воли вести от верных друзей-товарищей, а назад с его письмами улетали и несли их по всей России-матушке.

– Что-то, паря, уму непостижимо, – снова усомнился кто-то. – Как же голуби его находили?

– Этого тебе толком я не могу объяснить. А что был Ленин в Зерентуе и убежал оттуда – это доподлинно известно. Все вы, небось, слышали перед германской войной, что в зерентуйской тюрьме был большой подкоп обнаружен? Тогда везде только об этом и говорили. Вот и вызволили его через этот подкоп друзья-товарищи. Об этом лучше всех должен знать Василий Улыбин. Он соврать не даст – подтвердит, он ведь тоже на Зерентуйской каторге тогда страдал.

– Выходит, Ленин и на нашу жизнь насмотрелся, – после долгого молчания опять заговорили у костра. – Подвернется случай, обязательно в той тюрьме побываем и камеру, в которой он сидел, и подкоп поглядим…

Дальнейшего Роман не дослушал. Его нашел ординарец Филинова и передал приказ немедленно явиться в штабную палатку.

– Ну, как твои ноги, Роман? – спросил его Василий Андреевич, когда он явился туда. – Сможешь поехать сейчас со мной к Вихрову-Петелину?

– Могу. Ехать – не пешком ходить, – улыбнулся Роман, польщенный тем, что дядя приглашает его ехать с собой.

Было уже темно, когда Василий Андреевич, Мишка и Роман выехали с бивака. Роман рассказал только что услышанный рассказ бородатого аргунца и спросил:

– Правда ли это, дядя?

– Нет, – ответил Василий Андреевич, – Владимир Ильич не был на Зерентуйской каторге. Это, очевидно, одна из легенд, сложившихся в народе. Интересно. Вернусь к себе, обязательно запишу. Ты мне напомни…

Молчаливую степь то и дело освещали вспышки грозовых разрядов. Облака клубились и пенились прямо над ними. С минуты на минуту должен был разразиться ливень. Роман сидел рядом с шофером и показывал ему, куда ехать, так как все время ехали без дороги по степной целине. При свете молний он хорошо различал знакомые кустарники, россыпи камней, увалы и чувствовал себя уверенно. Но шофер все время ругался, он не привык ездить наугад, да еще поминутно ослепляемый блеском молний. «Чандлер» часто вилял из стороны в сторону, буксовал в зарослях густой полыни и на песчаных откосах увалов. От напряжения шофер взмок и то и дело просил Романа дать ему закурить. Василий Андреевич, доверившись Роману и Мишке, спокойно дремал в задке автомобиля, запахнувшись в шинель.

Вдруг степь озарилась от края до края белым светом, прогремел, сотрясая землю, гром, и сразу же хлынул ливень. Ехать дальше было немыслимо. Пришлось остановиться и искать спасения от лившихся с неба потоков под брезентом, который оказался в багажном ящике.

Ливень, постепенно слабея, продолжался больше часа. Когда он, наконец, стих, на востоке уже начало белеть. Мокрые и голодные, добрались они до базы петелинцев только утром и попали как раз на отрядный митинг.

У подошвы крутой, с каменистой россыпью сопки белели широко раскиданные палатки, дымились многочисленные костры. В центре бивака сбились в тесный, буйно горланящий круг петелинцы. Они не заметили, как подкатил низенький, с набившейся в радиатор травой «Чандлер», от которого, как от загнанной лошади, шел пар.

У одной из палаток сидел и сушил над костром рубаху немолодой боец с забинтованной рукой на перевязи. Василий Андреевич и Роман подошли к нему, поздоровались. Он вскинул на них глубоко запавшие, слезящиеся от дыма глаза и равнодушно откликнулся на приветствие вялым баском. Василий Андреевич спросил, что происходит у них в отряде.

– Буза идет, – безнадежно махнул здоровой рукой боец, опуская на колени рубаху. – Чуть свет принялись митинговать и все не могут кончить. Вздумали новых командиров выбирать, да никак не найдут таких, чтобы всем по душе пришлись.

– А ты что же не митингуешь?

– Мне теперь это ни к чему. Мне теперь все яковы одинаковы. Отвоевал я свое! Сижу да вот думаю, как дальше жить буду. С одной-то рукой не шибко развернешься, а у меня шесть человек детей – мал мала меньше.

– Ну, если разобьем Семенова, с голода не умрешь. Советская власть и тебе поможет, и детей твоих на ноги поставит. А что у тебя с рукой? Может быть, ее можно еще вылечить?

– Где уж вылечишь, ежели три пальца оторвало! Новых-то ведь не сделают. А вы, товарищи, дали бы мне закурить.

Роман торопливо вытащил из кармана кисет и щедро угостил бойца махоркой. Поговорив с ним, пока он свертывал себе одной рукой цыгарку, Василий Андреевич направился к митингующим. Роман поспешил за ним.

Решительным шагом Василий Андреевич подошел к толпе. Никто из бойцов не обратил на него никакого внимания. На телеге, заменявшей трибуну, стоял в это время широколицый и большеротый детина с начесанным на правый глаз вьющимся русым чубом. Размахивая коричневыми от загара кулачищами, он надсаживался в крике:

– Хрен редьки не слаще! Вихров плох, а Митрошка Шеломин еще хуже. Он до ста считать не умеет, а его хотят командиром сделать. Такой накомандует!.. Уж если приспичило нам нового командира выбирать, так выберем Белошапкина.

– Катись ты со своим Белошапкиным!..

– Нашел кого подсовывать… У него под шапкой с семью собаками ума не найдешь! – закричали бойцы, стоявшие впереди Василия Андреевича и Романа.

Тотчас же на них напустились другие, которые были за Белошапкина, и вспыхнул невообразимый гвалт.

Шум продолжался до тех пор, пока чубатый детина не убрался с телеги и не появился на ней новый оратор. Это был почти квадратный здоровяк, необычайно спокойный и самоуверенный. Круглое лицо его, обрамленное седоватыми баками, было мужественным и красивым. Начал он с того, что всех обругал и высмеял. Его, по-видимому, хорошо знали и относились к нему с уважением. На ругань не обиделись, а замолчали и с готовностью стали ждать, что скажет он дальше.

– Ну, чего вы орете, как свиньи перед дождем? Чего, я вас спрашиваю? Так мы этот базар никогда не кончим. Приехали мы на войну, а не на свадьбу, и нечего жаловаться, что нас не вином, а свинцом угостили. Тут до меня один, у которого чуб кандибобером, вроде как бы обижался, что у Семенова пушки и пулеметы, а у нас берданки с дробовиками. Об этом мы знали еще тогда, когда на фронт ехали. Так чего же теперь жаловаться на это? Не жаловаться надо, а винтовки и пулеметы себе в бою добывать и не бегать, как бараны, от каждого выстрела. Виним мы теперь своих командиров, всех собак на них вешаем, а ведь затевали они атаку с нашего согласия. Все мы за нее голосовали. Давайте лучше не командиров менять, а насчет порядка подумаем.

– А ведь верно говорит! – сказал стоявший рядом с Романом боец.

Точно такие же возгласы раздались со всех концов, и хотя вслед за этим снова вспыхнули крики и споры, но уже было очевидно, что в настроении бойцов произошел перелом. Василий Андреевич решил воспользоваться этим и начал энергично проталкиваться к телеге. Роман с замиранием сердца следил за ним.

– Это кто такой? – спросил у него сосед слева.

– Помощник Лазо. Правая его рука!

– Да ну? – удивился боец и моментально передал эту новость дальше.

Пока Василий Андреевич пробивался к телеге, весть о его приезде уже полетела по отряду.

Сильным и ловким движением поднялся Василий Андреевич на телегу, выпрямился и поднял руку.

– Я помощник командующего фронтом. Я знаю все, что произошло. Многих товарищей недосчитываетесь вы сегодня в своих рядах. За дело народа, за власть Советов сложили они свои головы. Почтим же их память, товарищи! – и он сорвал с головы фуражку.

Растроганные его словами, обнажили головы бойцы и застыли в молчании.

– Товарищи красногвардейцы! – оборвав тишину, поднял Василий Андреевич правую руку и заговорил, не напрягая голоса: – Долгое время мы шли вперед, не встречая серьезного сопротивления. Разбитые под Оловянной и Ключевской семеновцы панически отходили к границе, и многим тогда казалось, что мы легко и быстро покончим с ними. Но вы на собственном горьком опыте убедились, что выбить семеновцев с последнего клочка советской земли не так-то легко. Тавын-Тологой оказался слишком крепким орешком. Его с налета не раскусишь. По данным нашей разведки, на этой сопке установлено шесть батарей полевых и горных орудий и больше пятидесяти пулеметов. Защищают ее офицерские роты особого маньчжурского отряда и рота переодетых в русскую форму японских солдат. Сидят они в траншеях, прикрытых проволочными заграждениями, фугасами и волчьими ямами.

В толпе раздались удивленные возгласы. Возле телеги рыженький мужичок в широченных приискательских штанах развел руками и простодушно сказал:

– Гляди ты, чисто острог… А ведь мы, грешным делом, думали…

Что именно думал мужичок, похожий в своих штанах на бабу в юбке, Василий Андреевич так и не узнал.

– Помолчи ты, кикимора! – зыкнул на мужичка рослый, угрюмого вида сосед в надвинутой на самые брови войлочной шляпе величиной с тележное колесо. Словно поперхнувшись, тот умолк и укоризненно закачал головой.

Василий Андреевич пристально поглядел на него, собираясь с мыслями.

– Многие после сегодняшней неудачи усомнились в возможности нашей победы. Но разбить Семенова мы можем! Силы для этого есть. Не хватает нам только умения и крепкой воинской дисциплины. Немало еще у нас людей, которые боятся дисциплины, как черт ладана. Стоит только заговорить о ней, как начинают кричать, что это «старый прижим». В результате бывает, что нужно идти в бой, а у нас начинают митинговать: стоит ли? Грешат этим очень многие отряды, в том числе и ваш. Вы, как я знаю, только удираете без голосования. Не мешало бы вам поучиться дисциплине у наших рабочих отрядов. Нечего вам позорить себя.

– Верно, товарищ Улыбин! – густейшим басом отозвался красногвардеец в войлочной шляпе, и множество голосов поддержало его.

Всюду послышались оживленные восклицания, смех. Правда, высказанная прямо в глаза, не обидела, а развеселила людей. Порядки, царившие в отряде, показались им вдруг действительно нелепыми. А Василий Андреевич все так же резко и уверенно говорил о том, что давно заботило самых сознательных и дальновидных из красногвардейцев.

– Вот вы затеяли митинг, – сказал он в заключение, – а обезопасить себя от возможного налета не подумали. У вас не выставлено ни одного наблюдательного поста. Так когда-нибудь вас окружат и раскатают в пух и прах. С этой беспечностью пора покончить. В напрасной гибели многих своих товарищей вы вините сейчас своих командиров. Но виноваты не одни командиры, виноваты вы все. Как помощник командующего фронтом я приказываю: митинг немедленно прекратить, командирам продолжать выполнение своих обязанностей, бойцам – готовиться к выступлению на передовые позиции. Я требую этого потому, что сегодня каждый человек на фронте нужнее, чем сотни бойцов в тылу.

Роман думал, что раздадутся крики протеста и дяде придется снова убеждать и доказывать. Но красногвардейцы молчали и не шевелились, словно еще чего-то ждали. Тогда Василий Андреевич подозвал к себе Вихрова-Петелина и сказал ему несколько слов. Вихров-Петелин оживился, торопливо подкрутил усы и повернулся к толпе.

– По местам, товарищи бойцы! – уверенно скомандовал он фельдфебельским певучим голосом и потише добавил: – Поговорили, хватит.

– Давно бы так, командир, – отозвался чей-то добродушный голос.

Люди заговорили, засмеялись и начали расходиться.

Василий Андреевич тут же устроил небольшое совещание с командирами. Вихрову-Петелину дал крепкую головомойку за несогласование своих действий со штабом фронта и предупредил, что в случае повторения таких фактов он пойдет под суд. Вихров-Петелин, довольный тем, что Василий Андреевич не стал распекать его при бойцах, не обиделся на выговор и дал честное слово навести в бригаде порядок.

Через два часа бригада выступила на позиции.