Северьян не заметил, как проехал семь верст от заимки до Мунгаловского. От ворот поскотины, не заезжая в поселок, повернул он к лагерю. На широкой луговине шло учение. Кадровцы, блистая на солнце шашками, рубили лозу, скакали через рвы и барьеры. В иное время Северьян обязательно бы остановился полюбоваться на них. Но сейчас было не до этого, надо было спешить к лагерному околотку.

Толстый заспанный фельдшер, потирая ладонью круглую бритую голову, встретил Северьяна на крылечке лагерного околотка. Сладко зевнув, фельдшер лениво спросил:

– Ну, с чем пожаловал, старик?

– Сына у меня в лесу ранили. В беспамятстве он. Помогите, господин фельдшер, вся надежда на вас. Век благодарить буду, спасите только…

– Что могу – сделаю, папаша… Лысухин! – крикнул он.

На крыльцо выбежал краснорожий прыщеватый казак. Одна нога у него была в сапоге, на другой болталась портянка.

– Помоги старику парня в помещение занести, – приказал ему фельдшер.

– Слушаюсь, – ответил казак и бросился помогать Северьяну.

Когда Романа положили на топчан, застланный простыней в желтых пятнах, фельдшер прощупал ему пульс и покачал головой. Снимая с раны повязку, он недовольно хмыкнул и выругал Северьяна:

– Что же ты, дуб этакий, грязными лоскутьями рану перевязал?.. Эх, бить вас некому!

Северьян виновато отмалчивался.

Фельдшер чем-то промыл рану, наложил на нее чистую повязку, потом сказал:

– Ну, старик, если хочешь, чтобы сын в живых остался, сейчас же вези его в Нерчинский Завод. Я твоему горю плохой помощник. Рана у парня скверная, и крови он много потерял. Может быть, доктора его и выходят…

В Нерчинский Завод Северьян приехал уже под вечер. Дорогой Роман два раза приходил в себя и просил пить. Северьян останавливался и поил его холодным чаем, который успела налить в туес Авдотья, когда Северьян заезжал из околотка на минуту домой.

Долго стучался он в двери больницы, пока их не открыла сиделка с круглым лунообразным лицом.

– Чего стучишь, как полоумный? Прием у нас давно кончился.

– Сын у меня раненый. Его к доктору скорей надо.

– Доктора нету в больнице.

– Да как же быть-то?

– С сестрой разговаривай, мое дело маленькое, – сказала сиделка и хотела уйти.

Северьян закричал на нее:

– Ты что, тетка, сдурела! У меня сын помирает, а ты нос на сторону воротишь. Креста на тебе нет…

На шум вышла другая женщина в белом халате.

Она послала сиделку за доктором и, не дожидаясь его, велела нести раненого. С помощью двух сиделок Романа внесли в приемную.

Очкастый доктор пришел недовольный; его оторвали от ужина с гостями. Бросив окурок папиросы в плевательницу, он потребовал халат. Сестра подала ему халат и стала разбинтовывать Романа.

– Гм-м… огнестрельная рана, – едва взглянув, определил доктор. – Любопытно… Это кто же его?

– И сами не знаем, ваше высокоблагородие, – поспешил вытянуться Северьян, видевший начальство и в докторе.

Доктор сердито поглядел на него сквозь очки.

– Я штатский, а не военный. С меня хватит, если я буду просто господином доктором. Понял?

Испугавшийся Северьян торопливо и почтительно кивнул головой.

– Раненого в палату! И живо приготовить все для операции, – распорядился доктор.

– Господин доктор! Останется он в живых-то? – рванулся к нему Северьян.

Доктор развел руками:

– Я не Бог. Но будем надеяться… Завтра утром придешь справиться. Сделаем все, что можно, а там… будем надеяться.

– Спасибо вам, – прослезился Северьян и с тяжелым сердцем направился к выходу.

* * *

Роман пришел в себя и долго не мог сообразить, где он находится. Он лежал в высокой белой комнате с полуовальными окнами. В комнате было полутемно, за окнами стояла густая синева летнего ясного утра. Было слышно, как где-то буйно горланил петух, мычали коровы. Роман попробовал приподняться, но это ему не удалось. По скрипу, вызванному его движением, узнал он, что лежит на пружинной койке. Но все еще никак не мог понять, куда это он попал. «Куда это меня привезли? Вот так штука… А пить-то все еще хочется», – подумал он и огляделся по сторонам. Справа у изголовья своей койки увидел столик, тускло поблескивавший масляной краской. На столике стояла эмалированная кружка. С трудом дотянулся он до кружки. В ней было что-то холодное и кислое, очень понравившееся ему. Он выпил все до дна.

Скоро его стало клонить ко сну. Здоровой рукой он потянул на себя одеяло, чтобы укрыться с головой. От одеяла пахло застарелым противным запахом каких-то лекарств. Роман понял наконец, что находится в больнице. Рядом кто-то заворочался на койке, застонал, потом плаксивым тонким голосом стал требовать:

– Утку… Няня, утку!..

«Это зачем же ему утку-то? – изумился Роман. – Выдумал же! Утка ему понадобилась».

А больной продолжал надсадно тянуть свое:

– Да подайте же, ради Бога, утку! Оглохли все, что ли? – и наконец принялся стучать кружкой по столику.

За полуоткрытой дверью зашлепали чьи-то торопливые шаги. Потом в комнату просунулась в белой повязке голова и равнодушный голос спросил:

– Чего надоть?

– Утку мне.

Роман думал, что на такое дикое требование сиделка рассердится или по крайней мере расхохочется, но она покорно и удручающе монотонно бросила:

– Сейчас, – и куда-то снова зашлепала по коридору.

Через минуту она вернулась с белой эмалированной посудиной, отдаленно напоминавшей ковш.

«Вон тут какие утки-то бывают», – подумал Роман и почувствовал, что у него тоже есть надобность в такой утке, но сказать об этом сиделке не посмел. Было стыдно, а еще более противно. Он попытался подняться.

Сиделка, услыхав, что он шевелится, подошла к нему и, видя его намерение встать, строго сказала:

– А вставать-то не полагается. Лежи, парень, лежи. Тебя насилу от смерти вызволили. Долго тебе еще лежать то.

– Да мне бы того… выйти, – мялся Роман.

Сиделка пришла ему на помощь:

– Тебе по-большому или по-маленькому?

– Мне эту самую… как ее… утку, что ли? – через силу выдавил Роман и почувствовал, что весь вспотел.

…Днем пришел навестить Романа отец. В палату его не пустили, так как день был неприемный. И Северьян вынужден был писать сыну записку. Роман едва разобрался в отцовских каракулях. Отец спрашивал, как он – пришел ли в себя после операции и что ему требуется. Дальше писал, что встретил на базаре Луку Меньшова, который передает ему привет и желает быстрой поправки. Писать Роман еще не мог. От малейшего напряжения у него кружилась голова, темнело в глазах. Поэтому он передал отцу с сиделкой, что дела у него пока неважны, но что доктор не велит беспокоиться и обещает полное выздоровление. Но сиделка еще раз принесла от Северьяна записку. В ней был только один вопрос: «А руку у тебя не отняли?» Подавая Роману это послание, сиделка рассмеялась.

– Беспокойный у тебя отец-то! Сколько я ему ни говорила, что цела твоя рука, не верит – и все. Напиши ему хоть два слова…

Роман с великими усилиями вывел на бумажке огрызком поданного сиделкой карандаша: «Рука целая. Не беспок…» И вынужден был от нестерпимой боли, от которой сразу все пошло кругом, закрыть глаза и вцепиться зубами в противно пахнувшее одеяло.

Поправлялся Роман медленно. Только через две недели стал градусник показывать нормальную температуру и Роману разрешили ходить. Дома уже поднимали пары и готовились к сенокосу, а Роман все еще не знал, когда его выпишут. Несколько раз он спрашивал об этом доктора Сидоркина, который извлек из его плеча свинцовую мятую пулю, но Сидоркин всякий раз говорил ему:

– Не торопись, молодой человек. Придет время – задерживать не будем. Я обещал твоему отцу выходить тебя и свое слово сдержу… Я на свадьбе у тебя гулять собираюсь, с дедом твоим познакомиться хочу и калекой тебя из больницы не выпущу, – посмеивался Сидоркин в седые усы.

Отец навещал Романа каждое воскресенье. За это время он совсем сбился с ног. Если бы не Герасим Косых, помогавший ему, не были бы в этом году у него распаханы пары, стояли бы непрополотыми хлеба.

В один из воскресных дней, когда начали приходить к больным родные и знакомые, в палату Романа вошла сестра и кокетливо улыбнулась:

– К вам посетители…

Роман думал, что это отец, и продолжал спокойно сидеть на койке. И велико было его изумление, когда в дверях появилась Клавка Меньшова, а за ней Ленка Гордова. От неожиданности он выронил из рук зеркальце, в которое разглядывал свое исхудавшее лицо и стриженную машинкой голову. Обе девушки были под стать друг другу: рослые, красивые, нарядно одетые. Само здоровье вошло с ними в палату. И все больные невольно залюбовались на них. Как зачарованный, глядел Роман на Ленку, красивую, в легком светлом платье, с желто-зеленым китайским платком на плечах.

– Здравствуй, Рома! – кинулась к нему Клавка, протягивая руку.

Роман поднялся ей навстречу, а сам не переставал глядеть на Ленку. Ленка подошла к нему зардевшаяся, в глубоком смущении пожала ему руку, не в силах вымолвить хотя бы одно слово. Первым заговорил Роман. Дрожащим от счастья голосом он сказал Ленке:

– Спасибо, спасибо…

Потом пододвинул две крашеных табуретки и пригласил садиться. Клавка все время не спускала глаз с Романа, а Ленка только изредка кидала на него короткие, но много говорившие его сердцу взгляды.

– Мы ведь к тебе давно собирались, – зачастила Клавка. – И пожалели же мы тебя, когда узнали про эту беду! А нынче вот отпросились на базар, да и заявились к тебе. Рад или не рад?

– Рад, да еще как. Не чаял я Лену встретить, этого мне и во сне не снилось, – сказал Роман и, вспомнив про Дашутку, покраснел до ушей.

– Отчего же это? – взглянув на него, спросила Ленка.

Роман понизил голос:

– Думал, что забыла, – и еще тише добавил: – Думал – с глаз долой, так и из сердца вон…

Ленка укоризненно покачала головой:

– Эх, ты!.. Плохо ты обо мне думаешь!

– Не обижай ты ее, Роман, – сказала Клавка. – Не заслужила она этого. Все время только о тебе и говорит.

– Правда это? – Роман осмелился и взял Ленку за руку, терзаясь от своей вины перед ней.

– Не слушай ты ее. Врет это она… – шептала Ленка одно, а глаза ее говорили другое.

Роман с благодарностью пожал ей руку.

В это время в палату вошел Северьян. Увидев у кровати Романа девушек, засмеялся:

– Ну, раз с девками беседу ведет, значит, совсем молодцом.

Не переставая улыбаться, он подал Клавке руку:

– Здравствуй, племянница, здравствуй… А это кто? – повернулся он к Ленке.

И тут Роман совершенно неожиданно для себя выпалил:

– Это моя невеста.

Ленка вспыхнула и закрыла лицо платком. Северьян погрозил пальцем сыну:

– Да ты, я вижу, парень не промах… Губа у тебя не дура, – и расхохотался, окончательно смутив Ленку, а потом совершенно серьезно проговорил: – Ну-ну, дай Бог…

Присев рядом с Клавкой на подставленную ему кем-то из больных табуретку, Северьян шепнул ей:

– Чья она будет-то?

– Гордова Гурьяна.

– Да что ты говоришь! – изумился Северьян. – Моего, значит, сослуживца Гурьяна Корнилыча дочь? Гляди ты, какую кралю Гурьян вырастил! Вот не думал я… – Он повернулся к Ленке, ласково оглядел ее и спросил: – А правду Роман говорит?

– Врет, все врет, – засмеялась Ленка, кусая кончик платка.

В палату заглянула из коридора сестра и пропела:

– Ух, как тут у вас весело!.. Заканчивайте беседу. Время для посетителей вышло…

Ленка и Клавка сразу поднялись и стали прощаться. Роман вышел проводить их в коридор. Подавая ему руку, Ленка спросила шепотом:

– Ты зачем это сказал? Ой, как стыдно!.. Что теперь твой отец подумает про меня?

– А ничего… Только со свадьбой поторопится.

– Правильно, правильно, Рома, – услыхав их разговор, громко сказала Клавка.

– Пиши мне, Лена, ждать буду, – попросил Роман.

– Если сам вперед напишешь, то буду писать, – увлекая за собой Клавку, бросила Ленка на ходу.

Дав Роману проститься с ними, вышел из палаты и Северьян. Взглянув на него, Роман убедился, что отец в самом отличном настроении. И он не ошибся. Северьян положил ему руку на плечо, расплылся в улыбке:

– Ну, ежели не врешь, то дай Бог… Обрадовал ты меня, шибко обрадовал. Поправляйся скорей, а осенью и о свадьбе подумаем. За великую честь почту с Гурьяном породниться…

Всю ночь радостно взволнованный Роман пролежал с открытыми глазами. В самых мельчайших подробностях переживал он снова и снова свое нежданное свидание с Ленкой. Рядом с ним метались во сне, стонали и бредили больные. Невыносимой показалась бы ему эта бессонная ночь в палате, если бы не было в сердце такого полного ощущения счастья, такой окрыляющей радости.

Он думал о Ленке, и странным казалось, что еще совсем недавно он готов был навсегда отказаться от нее ради другой.

Уже синий рассвет глядел в окна, уже затихли, как всегда на рассвете, больные, дыша глубоко и ровно, а Роман все не мог уснуть. И спать ему совсем не хотелось. Неотступно стоял перед его глазами все заслонявший образ Ленки, и звали его к большому счастью, к вечно желанной жизни ее глаза, ее улыбка, похожая на первый утренний луч июльского солнца.

А утром во время обхода Сидоркин, выстукав и выслушав его, сообщил:

– Ну-с, молодой человек, готовьтесь к выписке. Все зажило, как на хорошем волкодаве.

Через четыре дня Роман уже был в Мунгаловском. Его раненое плечо стало немного пониже здорового и ныло к перемене погоды.

Родные твердо порешили женить его осенью на Ленке и с лета начали исподволь готовиться к свадьбе. Но скоро случились такие события, которые сломали навсегда привычную, размеренную жизнь.