Однажды, убирая после завтрака со стола посуду, Дашутка нечаянно разбила стеклянный стакан с голубым ободком и надписью: «Приятного аппетита». Стакан, как на грех, принадлежал Милодоре. Он был подарен ей крестной матерью в день ее именин, лет десять тому назад, и Милодора сильно им дорожила. Увидев осколки стакана, она набросилась на Дашутку с руганью. Испуганная Дашутка долго отмалчивалась, но потом не удержалась и обозвала Милодору в запальчивости дохлой щукой. Милодора грохнулась на лавку и разревелась. Федосья просеивала в кути муку и от неожиданности уронила сито. Сито стукнулось о ножку стола и покатилось под лавку, оставляя на полу белую узкую дорожку, а Федосья, всплеснув руками, на голос запричитала вместе с Милодорой.

На шум прибежал из магазина, гремя связкой ключей, сам купец, из спальни пришла свекровь Степанида Кирилловна, рыхлая, вечно недомогавшая женщина.

– Это еще что за ярмарка? – спросил купец, едва переступив порог.

– Ой, батюшка!.. Ой, родненький!.. – давилась слезами Милодора.

– Да говори ты толком, черная немочь!

– Она… Она меня, батюшка, облаяла. Мой стакан разбила и меня же дохлой щукой обозвала, – тыкала Милодора пальцем на Дашутку, робко прислонившуюся к печке.

Купец круто повернулся к Дашутке:

– Ты часом не сбесилась, молодуха? Ремня захотела? С какой стати посуду бить начала?

– Я неснароку, нечаянно.

– Снароку, снароку!.. На вред мне сделала! – закричала Милодора.

– Замолчи! Тебя не спрашивают, – огрызнулся на нее купец и снова повернулся к Дашутке: – Ну, чего молчишь – воды в рот набрала? Сумела наделать шуму, умей и ответ держать.

Дашутка размашисто перекрестилась:

– Вот те крест, батюшка, я нечаянно!

– А ругалась зачем?

– Жизни мне нет от них. Вконец извели, хоть в петлю лезь. Надоело терпеть…

– Вон как ты заговорила? – удивленно протянул Чепалов.

«Вишь ты, когда ее проняло», – подумал он про себя. Он знал, каковы его старшие невестки, и охотно оправдывал Дашутку. Но чтобы показать ей свою власть, приучить ее на всю жизнь ходить по одной половице, он схватил подвернувшийся под руку ремень и туча-тучей пошел на нее.

Дашутка виноватой себя не считала. С побелевшим лицом, отступая от купца в куть, она угрожающе крикнула:

– Не трогай меня, батюшка… Не трогай, говорю!..

Купцу это не понравилось. Загоревшись желанием проучить непослушную молодуху, он догнал ее и ударил ремнем по руке, которой заслоняла она голову. Дашутка вскрикнула и схватила стоявший у печки ухват. Вскинув его наперевес, как солдат винтовку, она угрожающе сказала:

– Ударь еще, попробуй… Я тебя так по башке съезжу!..

Не зная, как подступить к ней, купец остановился в замешательстве. Потом принялся грозить кулаком и кричать:

– Брось ухват! Брось, а не то…

– Уйди, не доводи до греха! – оборвала его Дашутка, подымая ухват.

Купец опасливо покосился на него и начал пятиться. Молчавшая до этого Степанида Кирилловна принялась увещевать Дашутку:

– Господа Бога, молодуха, побойся! Опомнись, погляди, на кого ты ухват подняла. Сергей Ильич твой свекор, и поучит, так ничего тебе не сделается. В семье оно всяко бывает.

Но Дашутка упрямо твердила, наступая на купца:

– Уйди!.. Уйди лучше!

Чепалов выругался, плюнул и побежал из кухни. Видя его отступление, снова заголосили притихшие было Федосья и Милодора.

– Замолчите вы, поганые! – рявкнул он и, на бегу огрев Милодору ремнем, яростно хлопнул дверью.

В кухне сразу стало тихо. Невестки подавленно молчали, испуская тяжелые вздохи. Степанида Кирилловна сокрушенно качала головой. Дашутка поставила на прежнее место ухват, поправила выбившиеся из-под платка волосы и, не зная, что делать, прислонилась к печке. Она жалела уже о случившемся, и было ей явно не по себе. Степанида Кирилловна, немного выждав, заговорила с укором:

– И не стыдно? Вон какой скандал затеяла. Нет, матушка, такие повадки бросать надо. Сергей Ильич до старости дожил, а этакого сраму в своем доме не видел. И Федосье с Милодорой перечить негоже, они постарше тебя, да и в дому у нас не первый год живут.

– Отродясь бы я им не перечила, да сами вяжутся.

– Черт бы к тебе вязался!.. – не сказала, а прошипела Милодора. – Оборони меня Бог с тобой связываться. Я тебе теперь слова не скажу.

– И не надо. Не шибко я в твоих словах нуждаюсь.

Степанида Кирилловна гневно забормотала:

– И в кого ты, молодуха, уродилась такая? Ни одного слова не терпишь. Досталось Алешеньке золото, нечего сказать. Хватит он с тобой горюшка.

Невыносимо обидными показались Дашутке эти слова свекровки. Она тяжело опустилась на стул и зарыдала. Закрыв лицо ладонями, раскачиваясь из стороны в сторону, с трудом выговаривала сквозь слезы:

– Да что я вам сделала-то? За что вы невзлюбили меня?

– Вот давно бы так! – злорадно пропела Степанида Кирилловна и, помедлив, добавила: – Поплачь, поплачь, авось ума прибавится.

Считая, что больше в кухне делать нечего, Степанида Кирилловна заботливо подобрала свою длинную юбку и удалилась к себе в жарко натопленную спальню. Федосья с Милодорой остались и злорадно поглядывали на Дашутку. Некоторое время спустя из коридора заглянул в кухню купец. Заглянул и скрылся. Федосья и Милодора переглянулись и стали ждать. Купец снова показался в дверях с нагайкой в руке. Стараясь не стукнуть, не скрипнуть, подкрался он к ничего не подозревавшей Дашутке и начал ожесточенно хлестать ее нагайкой, приговаривая:

– Не хватайся за ухват… Не хватайся, паршивая!

Дашутка пронзительно взвизгнула, сорвалась со стула и бросилась бежать в коридор. В двух или трех местах проступили у нее на спине сквозь желтую кофту темные полосы. Купец кинулся за ней, но, увидев на кофточке расплывшиеся полоски, понял, что это кровь, и остановился. Желая оправдать свою жестокость, нарочно громко сказал:

– Вот и допрыгалась! Будешь знать теперь, как со свекром жить.

А Дашутка схватила на вешалке шубу с полушалком, открыла наружную дверь и вылетела из дома. Жадно глотнув на крыльце широко раскрытым ртом морозный воздух, всхлипнув несколько раз, решила идти к родным. Пошла не улицами, а гумнами, за дворами.

Епифан с Аграфеной цепами молотили на гумне овес, когда пришла к ним Дашутка. Завидев ее, Епифан воткнул в сугроб молотило и весело сказал, выпуская изо рта клуб сизого дыма:

– Вот легка на помине! Только мы с матерью о тебе речь вели. Без тебя у нас молотьба не шибко споро идет. Да ты чего такая пасмурная?

У Дашутки жалобно дрогнули губы:

– Столбовой нагайкой меня Сергей Ильич отхлестал. Вся спина у меня огнем горит.

– Да что он, сбесился?

– Стакан я нечаянно разбила. Невестки пожаловались, а он и сдурел.

– Сними-ка шубу, покажи спину.

– Матушки вы мои! – заревела Аграфена, как только сняла Дашутка шубу. – Да у тебя вся спина от крови мокрая. Ах, он изверг! Гляди, Епифан, гляди! Ведь он ее насмерть бил!

Прикусив обледеневший ус, Епифан поглядел на Дашуткину спину, не сказал ни слова, повернулся и быстро пошел с гумна.

– Ты это куда?

– А вот поговорю с ним… Я ему за это душу в пятки вобью!

– Да подожди ты, Христа ради! – кинулась за ним Аграфена и вцепилась ему в рукав. – Ты лучше Дашутку к фельдшеру вези.

– Пошла ты к черту с фельдшером!

– Ну, так домой пойдем. Охолонись малость, одумайся, а потом и иди разговаривать… Только добра от своих разговоров не жди. Хуже собаки Сергей Ильич. Погубили мы дочь ни за грош, ни за копейку. И все ты виноват…

– Ты, ты… Заладила! А сама небось больше всех радовалась, что с купцом породнилась… Да не держи меня! – вырвался от нее Епифан и стал участливо спрашивать Дашутку: – Тебя, может, и верно к фельдшеру свозить?

– Не надо. Без него обойдется.

– Тогда пойдем в избу. Отдохнешь немного, а потом поведу я тебя к Сергею Ильичу. Я его, подлого, живо отважу так обходиться с тобой.

– Не пойду я к ним, – чуть не плача сказала Дашутка.

– Пойти-то придется. Тут уж все, девка, по гроб завязано. Только не бойся, я за тебя постою.

Когда вернулись в дом и пообедали, Аграфена уговорила Епифана до вечера не ходить к Чепаловым. Но и вечером не пришлось ему идти. Едва закатилось солнце, приехали к нему в кошевке Сергей Чепалов и Алешка. Увидев их в окно, Епифан усмехнулся:

– Сами, значит, пожаловали. Пойдет у нас теперь разговор…

Дашутка, переодетая в материнскую кофточку, испуганно ойкнула и заметалась по кухне, потом спряталась в запечье. Аграфена начала торопливо убирать со стола. Хотя было еще довольно светло, но Епифан приказал Верке закрыть ставни, а сам зажег лампу и уселся на лавке, нетерпеливо поигрывая концом пояса.

Первым в кухню вошел Сергей Чепалов. Войдя, он помолился на иконы так, словно чистил пуговицы на своей борчатке, и глухо пробубнил, не глядя на Епифана:

– Здравствуй, сват.

Епифан угрюмо пригласил:

– Проходи, присаживайся.

Купец крякнул, положил шапку с рукавицами на лежанку, прошел неторопливо вперед. Присел на краешек лавки, расстегнул воротник борчатки и зло спросил:

– Куда дочь спрятал?

– Что мне ее прятать-то? У меня она. Увидела тебя и за печку полезла.

– Так, так… Что же она домой не является? Приглашения ждет?

Насилу сдерживая закипевшее бешенство, Епифан спокойно сказал:

– Не знаю, тебе видней, – и забарабанил пальцами по столу, в упор глядя на купца.

Не подымая головы, не отвечая ему, Чепалов стал звать Дашутку:

– Ну, Дарья, вылезай из-за печки да расскажи отцу с матерью, как со свекром разговариваешь…

– Как тебя свекор нагайкой до полусмерти избил, – не вытерпев, добавил Епифан.

Чепалов ожег его ненавидящим взглядом и снова принялся звать Дашутку.

Дашутка упорно молчала и не показывалась. С надворья тем временем, впустив в кухню белый клуб холода, вошел Алешка. Он поздоровался, но ни Епифан, ни Аграфена ему не ответили. Алешка смутился и не посмел пройти вперед, а присел на табурет у порога. Выждав, пока разошелся на кухне холод, купец обратился к сыну:

– За печку твоя законная спряталась. Иди поклонись, может, соизволит выйти.

Алешка что-то невнятно промычал себе под нос. А купец продолжал:

– Приголубили ее отец с матерью. Ее проучить надо было да к мужу отправить, а они ее прятать давай…

У Епифана лицо мгновенно покрылось красными пятнами, задергалось судорожно веко левого глаза. Но и на этот раз у него хватило выдержки. Не повышая голоса, но решительно оборвал он купца:

– Хватит, сват, понаветничал… А теперь слушай, что я тебе скажу: хоть ты и почтенный человек, а дочь мою увечить я тебе не позволю. Нагайкой жеребят учат, а не бабу.

– А что же прикажешь делать, ежели баба от рук отбилась? – сердито засопел и заворочался на лавке купец. – На божницу, что ли, ее заместо иконы ставить?

– Ерунду, сват, говоришь. Ей у вас от баб житья нет, а ты не разобрался и на нее же понес. Не годится так порядочному человеку делать.

– Кому от кого житья в моем доме нет – про то я знаю. Не тебе меня учить. – Купец поднялся с лавки и властно скомандовал: – Дарья, выходи, а не то силой выведем! Нам с тобой долго возиться некогда.

Его наглая самоуверенность вывела, наконец, Епифана из себя. Епифан повысил голос:

– Не покрикивай, сват, не покрикивай! Ты не дома!

Чепалов отмахнулся от него и, тяжело затопав ногами в черных бурках, пошел в запечье. Епифан решительно загородил ему дорогу. Купец закрутил бурой бородой, по-медвежьи зарычал и толкнул Епифана. Но Епифан даже не пошатнулся, хотя и был на целую голову ниже купца. Он поднес ему под нос свой увесистый кулак и сказал:

– Этого ты не нюхал, сват? Покомандуй еще, так я тебе покажу, где Бог, а где порог… Садись лучше… – силой усадил он купца на лавку. – Сел? Вот и хорошо. А теперь давай разговаривать.

Купец рванулся с лавки, но Епифан положил ему на плечи свои ручищи и притворно-ласково попросил:

– Нет, ты уж посиди, сват, посиди!..

Задыхаясь от бессильной злобы, напрасно купец пробовал сбросить с своих плеч Епифановы руки. Они давили его все крепче и крепче. Поняв, что ему не вырваться, Чепалов начал ругаться и звать на помощь Алешку. Алешка вцепился в Епифана сзади и стал тянуть его за рубаху.

– Ах ты, гнида! – Епифан схватил Алешку правой рукой за шиворот и легко, словно мальчишку, усадил его рядом с отцом. Потом пододвинул к себе ногой табурет и, глядя немигающими глазами в бороду купца, опять повторил: – А теперь давайте разговаривать.

Купец попробовал пригрозить ему:

– Я тебя, сукиного сына, под суд упеку!..

В ответ Епифан сдавил ему плечи, будто клещами, и прикрикнул:

– Молчать у меня!..

Не на шутку перепуганный купец сразу присмирел. Разгневанный Епифан мог в любую минуту стукнуть его головой о стенку. Но слишком стыдно было купцу так скоро покориться Епифану, и потому он продолжал ругаться. Епифан больше не горячился. Вволю дав купцу накричаться, он не громко, сильно растягивая каждое слово, заговорил:

– Атаманом ты меня не пугай. Не люблю я этого. Ты знаешь, какой у меня нрав?

Купец кисло улыбнулся:

– Самый распоганый твой нрав. Ты да Сенька Забережный – пара.

– Верно, не хвастаюсь своим нравом. И вот тебе мой сказ: то, что избил ты в кровь Дашутку, пусть оно будет в первые и в последние… Нет, мордой ты не виляй, не крутись, а заруби это себе на носу. Иначе я себя не пожалею, а тебя с землей смешаю… Верка!.. Дай сюда Дашуткину кофточку, пусть поглядит мой зять, как папаша с его женой обращается.

Верка живо шмыгнула в запечье и вернулась с кофточкой. Епифан взял ее и развернул перед Алешкой. Кофточка была порвана в двух местах. Неширокими полосками запеклась на ее внутренней стороне кровь. Алешка насчитал шесть таких полосок. Купец чувствовал себя очень скверно и на кофточку даже не поглядел. Ему было ясно, что Епифан кругом прав. Но одно дело было сознавать это, и совсем другое – помириться, признать свою глупую опрометчивость. Епифана он всегда считал гораздо глупее себя. А на поверку получилось, что Епифан оказался далеко не дураком. Держал он себя с достоинством и слов на ветер не бросал. А он, Сергей Ильич, этим похвастаться не мог. Говорить с Епифаном было ему противно. Но говорить было нужно. И не просто разговаривать, а признаться в своей неправоте, попросить прощения. Иначе нечего было и думать, что сегодняшняя встреча закончится тихо и мирно. И долго колебался купец, прежде чем поборол свое ущемленное самолюбие и заговорил обычным, глуховатым голосом.

– Ладно, Епифан, – выдавил он из себя через силу. – Погорячился я некстати, сознаюсь, брат. Доконал ты меня. Только ведь бил я Дарью не со зла. Я тебе прямо говорю: баба она ладная, с ней мы не прогадали. Говорю это, как на исповеди… Только вот со свекром разговаривать не умеет. Я постращать ее хотел, а она за ухват… Да и начала им орудовать. Пришлось мне из кухни побитым кобелем уходить. От стыда перед своими бабами некуда было глаз девать… Вот и подкараулил я ее в сердцах с нагайкой… А зла я на нее не имел. Пусть она об этом и не думает. И ежели так выходит, что невесткам у меня тесно стало, то я возьму и поделю сыновей. За этим дело не станет… – Тут купец передохнул и впервые взглянул на Епифана: – А пугать тебе, сват, меня не след. Дуром в таком деле ничего не сделаешь.

– Правду говоришь, – согласился Епифан. – Только не сваливай всю вину на Дашутку и на меня. Со мной ведь сам ты не захотел по-человечески разговаривать. Гордости у тебя шибко много.

Разговор снова становился неприятным для купца, и он поспешил его закончить:

– Хватит, хватит. Кто старое помянет, тому глаз вон.

Но Епифан хотя и добродушно, а все-таки добавил:

– А кто забудет, тому два долой. Я так, сват, думаю… А теперь давай ради доброго конца выпьем по маленькой, – и он приказал Аграфене поставить на стол бутылку вина.

И началась у них выпивка и мирные разговоры. Но Сергей Чепалов чувствовал себя неловко. Глядя на подвыпившего и ставшего разговорчивым Епифана, он жалел, что все вышло не так, как следовало бы, по его мнению. Дашутке Епифан приказал выйти к столу. Когда она вышла, раскрасневшаяся и смущенная, он велел ей и Алешке поцеловаться и больше не ссориться. Купец сидел и криво улыбался от этих его чудачеств.

Вырваться от Епифана удалось им с Алешкой только глубокой ночью. Уехали они, увозя с собой Дашутку. Дорогой напрасно Алешка пытался утешить ее обещаниями никому и никогда не давать ее в обиду. Она вздрагивала от встречного резкого ветра и сосредоточенно молчала.

* * *

Назавтра купец приказал им с Алешкой собираться и ехать на заимку, где зимовал у него крупный рогатый скот под присмотром пожилого работника. Алешка к отцовскому решению отнесся с явным неудовольствием. Жизнь на заимке была скучная и нудная. Он начал ворчать, но Сергей Ильич прикрикнул, и Алешка стал покорно готовиться к отъезду.

Дашутка же этой поездке была рада. Она знала, как незавидно живется на заимке, но готова была жить там хоть два года, лишь бы не видеть каждый день противных ей Федосьи и Милодоры. На заимке Дашутка надеялась быть сама себе хозяйкой.

И в этом она не ошиблась. Прожили они там около двух месяцев. И прошли эти месяцы незаметно в ежедневном уходе за скотом, в ежевечерних разговорах у ярко топящейся плиты с работником Якимом и его женой Настасьей, которая знала бесконечное количество всяких бывальщин и сказок. Там, борясь со своим сердцем, приучилась Дашутка более терпеливо относиться к Алешке. Она многое ему простила за его неподдельное огорчение и неумело выраженное участие к ней в тот вечер, когда отец заставил ее снова вернуться в чепаловский дом.

О Романе она думала по-прежнему часто. Но как-то все более и более смирялась с мыслью, что навсегда разошлись их стежки-дорожки. Думать об этом было хотя и горько, но уже не так мучительно, как раньше.

Перед масленой на заимку приехал навестить их сам купец. Дашутка угостила его блинами и свежей, только что снятой сметаной. Выйдя из-за стола, купец принес из кошевы мешок и достал из него цветастую кашемировую шаль.

– Иди-ка сюда, – поманил он Дашутку.

Когда она подошла, он накинул ей на плечи шаль и сказал:

– Это тебе, чтобы зла на меня не имела.

Уезжая, он разрешил им с Алешкой приехать на праздники в поселок. Дашутка попробовала было отказаться, но Алешка на этот раз оказался несговорчивым и настоял на своем.