После свадьбы повязала Дашутка голову бабьим повойником, заплела волосы в две косы. С этого и началась ее будничная жизнь в замужестве, привыкать к которой оказалось трудно и горько. Все Чепаловы стали звать Дашутку молодухой, исподволь приглядываться к ней. Старшие невестки Федосья и Милодора вели себя первое время сдержанно и старались во всем угождать Дашутке с той приторной предупредительностью, в которой всегда легко угадать затаенную неприязнь. Но как только убедились они, что Дашутка была покладистой и работящей, то живо свалили на нее все кухонные дела. Не стесняясь, начали они покрикивать на нее, как на прислугу, и раздраженно высмеивать за любую оплошность. Особенно доставалось Дашутке в то время, когда появлялись на кухне мужчины. Все, что ни делала она тогда, спешили невестки согласно охаять. Целыми днями скучавшие от безделья, при виде мужей и свекра бросались они показывать Дашутке, как ставить на стол самовар или выкатывать тесто. И все это делалось с видом искреннего желания научить бестолковую молодуху заведенному в доме порядку. Больно задевала Дашутку такая унизительная, мелочная опека. Чувство стыда и возмущения охватывало ее, на смуглых щеках ее проступали беспокойные пятна румянца. Сама не замечая того, начинала она то и дело покусывать губы и делала все невпопад и не вовремя. Сергей Ильич и Никифор в таких случаях понимающе ухмылялись и хитренько подмигивали друг другу. Алешка, смущаясь за жену, угрюмо отмалчивался, не смея поднять глаз от стола. И только обычно неразговорчивый Арсений иногда сердито приказывал своей Милодоре замолчать и не придираться к Дашутке.

Дашутка Арсению сразу понравилась. Он заметно краснел и терялся, когда доводилось ему разговаривать с ней. Милодора видела это и ревновала его к Дашутке. И, приказывая Милодоре замолчать, Арсений только подливал масла в огонь. Не без опаски поглядывая на Сергея Ильича, Милодора принималась доказывать, что желает она молодухе добра, а не худа, что святая ее обязанность сделать Дашутку хорошей хозяйкой. От Милодоры не отставала и Никифорова Федосья. Вдвоем они доводили Арсения до того, что он вскакивал из-за стола и выбегал из кухни.

Так продолжалось до тех пор, пока не сказал своего властного слова Сергей Ильич. Молодухой он был вполне доволен и если раньше не вступался за нее, то по той лишь причине, что считал полезными для нее и несправедливые нападки невесток. Но когда решил, что молодуха с честью выдержала испытание, то быстро и круто заставил невесток держать язык за зубами. Однажды нарочно громко расхвалил он сваренный Дашуткой обед, а Федосью и Милодору нашел повод обругать сороками. Этого оказалось достаточно. Больше в его присутствии они не осмеливались попрекать Дашутку. Но ни та, ни другая не могли так скоро смириться с тем, чтобы считать Дашутку своей ровней. Оставаясь с ней наедине, принимались они потихоньку донимать ее насмешками над плохим ее приданым, которое уместилось всего-навсего в одном сундуке. Сами Федосья с Милодорой были взяты из богатых скотоводческих семей верхней Аргуни. За каждой из них пришло к Чепаловым по нескольку голов крупного рогатого скота, не считая окованных медью громоздких сундуков со всевозможным добром. Кстати и некстати, чтобы только как-нибудь досадить Дашутке, хвасталась Милодора тремя дюжинами шелковых платьев, шубами на беличьем и лисьем меху. Не уступала ей и Федосья. Она гордилась двумя десятками мериносовых овец, от которых расплодилась у Чепаловых, на загляденье всему поселку, большая отара. А ведь, кроме овец, были еще и золотые запястья, и кольца, и серьги с изумрудами, и чайный сервиз из тончайшего китайского фарфора. И разве могла после этого Федосья считать себе ровней такую голь, как Дашутка, которая принесла к мужу в дом всего лишь несколько дешевеньких платьев и кофточек?

Много раз доводили они Дашутку до слез. Свое горе выплакивала она втихомолку, никому не жалуясь на злые насмешки Федосьи и Милодоры. И уже не раз пожалела она, что так необдуманно сунула свою голову в петлю. Одну себя винила она в своем несчастье, которое осознала как следует только теперь, когда повернулось к ней замужество обыденной стороной. Раньше все представлялось ей в другом свете. Оскорбленная нерешительностью Романа, возненавидела она его и, чтобы отомстить ему, согласилась идти за Алешку. Желание мести все заслонило тогда в ее глазах. В душевном неведении утешала она себя тем, что Алешка нисколько не хуже Романа. Она надеялась привыкнуть к нему, если не полюбить. «Стерпится – слюбится» – часто приходила ей на память в те дни старая пословица, много раз слышанная от матери. Но сразу же после свадьбы с ужасом убедилась Дашутка, как невыносимо тяжко было уступать Алешке, который властно, по-хозяйски приставал к ней с ласками и сердился, если она не отвечала на них. В такие минуты он ревновал ее к Роману и всячески старался причинить ей боль. Это ожесточило ее. Первое время она доверчиво разговаривала с Алешкой и старалась найти в нем хорошее. Теперь же больше не искала привлекательных черт в характере мужа и разговаривала с ним лишь о самом необходимом. Терпя помыкательства Федосьи и Милодоры, она и не подумала искать защиты у мужа. От одной мысли об этом ей делалось не по себе. «Сама в петлю лезла, никто не толкал тебя, дуру», – обливаясь горючими слезами, корила она себя в бессонные ночи и все никак не могла поверить, что связали ее с Алешкой до гробовой доски. Где-то в глубине души все еще теплилась у нее надежда на внезапную счастливую перемену в жизни, после которой ее замужество окажется всего-навсего неприятным девическим сном. И все чаще вспоминала она Романа, уже не чувствуя к нему ни ненависти, ни досады.

По заведенному в поселке обычаю первую зиму молодожены по-прежнему продолжали ходить на вечерки. Парни и девки охотно принимали их в свою компанию, зная, что недолго молодоженам веселиться с ними, что отгуливают они последние дни.

Часто бывали на вечерках и Алешка с Дашуткой. Алешка ходил туда без всякой охоты и сидел там где-нибудь в углу, ревниво следя за Дашуткой. Много раз он пытался, ссылаясь на усталость или нездоровье, остаться дома, но Дашутка сильно дорожила часами, которые удавалось ей провести среди оживленных и беззаботных подруг, поэтому твердо стояла на своем. Недовольно ворча себе под нос, Алешка вынужден был одеваться и вести ее на вечерку. А Дашутка собиралась туда каждый раз с радостью и беспокойством. Ведь там глядели теперь на нее совсем не такими глазами, как прежде. Кроме того, там можно было всего скорее встретить того, о ком она зареклась не думать и все-таки думала. Страстно желала Дашутка и в то же время страшилась этой встречи. Никак не могла она представить себе, что сделает при виде Романа, как будет смотреть на него. Сложны и переменчивы были ее желания. То хотелось ей показать Роману, что она очень довольна своей судьбой и давно забыла его, то хотелось, чтобы с первой же встречи понял он, как несчастна она с Алешкой.

Приходя на вечерку, еще с порога торопливо оглядывала она битком набитую парнями и девками избу. Не увидев Романа, облегченно вздыхала, но в то же время с горечью чувствовала, как покидало ее праздничное настроение, а содрогавшаяся от топота пляшущих пар изба начинала казаться пустой. Равнодушно проталкиваясь тогда вперед, Дашутка подсаживалась к девкам-перестаркам, напрасно дожидавшимся от парней приглашения, и сидела там до конца вечерки, зевая от скуки в ладонь. Но иногда у нее внезапно возникала уверенность, что в избе с минуты на минуту должен появиться Роман. Тогда она мгновенно преображалась, и все узнавали в ней прежнюю Дашутку Козулину, непоседу и хохотунью. Она до упаду плясала, пела и так заразительно весело смеялась, что девки-перестарки вздыхали от зависти и думали о ней, как о самой счастливой молодухе в этом году.

Но Романа все не было и не было. После Дашуткиного замужества пропала его былая слава песенника и плясуна. Редко видели его с той поры на вечерках. Чувствовал он там себя всегда неуверенно и тревожно. Все время боялся внезапно столкнуться лицом к лицу с Алешкой и Дашуткой, которых представлял себе не иначе как сияющими от счастья. У него судорожно сжимались кулаки и что-то горячее прокатывалось в груди. Знал Роман, что, окажись он на вечерке в присутствии Алешки с Дашуткой, все, кому только не лень, начнут слишком часто и пристально поглядывать на него, перемигиваться между собой и ждать, не устроит ли он в сердцах какого скандала. Вот почему предпочитал Роман отсиживаться дома. Но иногда он запасался решимостью и отправлялся на вечерку. Смело доходил вплоть до крыльца освещенной по-праздничному избы, из которой сквозь пазы и щели валил на улицу белый пар и глухо доносились голоса и топот пляски. Здесь решимость покидала его. Крадучись, подымался он на высокую, крутую завалинку и заглядывал в окно, чтобы убедиться, на вечерке ли ненавистные молодожены. Если они были там, он поворачивал обратно, даже не успев разглядеть их, а если их не было, шел он в темные сени, куда то и дело выскакивали охолодиться парни и девки. Оттуда незаметно втискивался в переполненную избу. И уже только под конец вечерки, когда становилось ясно, что молодоженов не будет, Роман оживал и смело пробирался в передний угол.

Так до самого Рождества ухитрился он ни разу не встретиться с Дашуткой.

А на Рождество прошел по поселку слух о поездке Романа на Аргунь за невестой. Узнав об этом, Дашутка пробовала себя утешить тем, что, холостой или женатый, для нее Роман теперь все равно потерян – и навсегда. В тот день не пошла она на вечерку, а отправилась на бабью гулянку, где много пила вина и училась по-бабьему протяжно петь старинные песни. И впервые поймала она тогда себя на желании покориться своей судьбе. Но когда вернулся Роман домой без невесты, с радостью приняла она эту весть и снова стала мечтать о встрече с ним, словно была не мужней женой, а девушкой.

На праздниках Дашутка часто наведывалась к родным. Приходила, поливала в горнице цветы, гляделась в круглое зеркало в простенке над столиком, и от этого становилось ей легче. Аграфена приглядывалась к ней и материнским чутьем угадывала, что недовольна дочь своим замужеством. Однако напрасно пыталась она выведать у дочери, какой червяк сосет ее сердце. Дашутка крепилась и с напускной веселостью уверяла мать, что живется ей хорошо. То же самое говорила она всем родным и знакомым. И только однажды чуть было не пожаловалась Дашутка на свое замужество целому сборищу баб. Случилось это на ключе у колодца, где бабы часами простаивали на каменных обледенелых приступках, передавая друг другу поселковые новости. Встретила там Дашутка Маланью Мирсанову, крестную мать Романа. Маланья кому угодно, не стесняясь, говорила правду в глаза. За это ее побаивались и уважали. Когда Дашутка подошла к колодцу, Маланья с уже зачерпнутыми ведрами громко разговаривала с бабами. И не успела Дашутка поздороваться, как Маланья оборвала рассказ, погрозила ей рукой в белой варежке и принялась отчитывать ее звонкой скороговоркой:

– Эх ты, вертихвостка! Слово дала одному, а выскочила за другого. Разве так-то делают? На богатство позарилась и про все забыла. Только я тебе, бесстыжей, прямо скажу: променяла ты сокола на ястреба. Ромка бедный, да золотой, не медный. И твой муженек ему не чета… Подожди, покаешься еще, что на капиталы чепаловские польстилась.

«Покаялась, десять раз уже покаялась», – захотелось признаться Дашутке, но вовремя спохватилась она, прикусила до крови губы и, опустив голову, теребила конец пухового полушалка. Посмеиваясь про себя, бабы с любопытством оглядывали ее с головы до ног. И Дашутке стало стыдно за свой порыв. Она гордо мотнула головой, выпрямилась и кинула Маланье:

– Ты, тетка, обо мне не заботься! Проживу, даст Бог, без твоих забот. А ежели ты на меня за своего крестника зуб имеешь, так скажи ему, что он сам виноват.

Вскинув на плечи ведра, из которых выплеснулась под ноги Маланье вода, пошла Дашутка от колодца. Маланья только и нашлась, что крикнула ей вдогонку:

– Ух ты, какая недотрога!..

Бывая у отца с матерью, Дашутка всякий раз звала их к себе. Они обещали приходить и не приходили, ссылаясь то на одну, то на другую причину, которая их задерживала. Сначала Дашутке казались убедительными их отговорки, но в конце концов поняла она, что отец и мать по какой-то причине не хотят бывать у нее. Тогда решилась она допытаться у матери, в чем дело. Тяжело вздыхая, Аграфена, как обычно, стала торопливо и невпопад отговариваться:

– Куда уж мне, девка, по гостям ходить! До гостей ли мне теперь? Да и непривычная я гоститься. Я из дому выхожу… годом да родом.

– Слушай ее, она тебе напоет, – сказал тогда подвыпивший за обедом Епифан. – К другим она ходит, а вот к тебе сходить некогда.

Аграфена зло напустилась на Епифана:

– Не мели, не мели!..

– Я не мелю, а правду говорю. Да я и сам-то не лучше тебя. Выдал дочь за первого богача, а сходить к ней не смею.

– Да отчего же? – спросила Дашутка.

– Рылом мы с твоей матерью не вышли. Не станет нас Сергей Ильич принимать.

– Да он все время звать велит. Рассержусь, говорит, ежели не придут. Ничего этого на самом деле Сергей Ильич не говорил. Не зная зачем, придумала все это Дашутка. Но Епифан поверил ей и, горячась, сказал:

– Вот он какой, сват-то! Теперь в гости звать вздумал. А того небось не помнит, как он меня на свадьбе перед полным домом гостей на смех поднял, на всю жизнь опозорил.

Тут Епифан и поведал о своей беде. Оказалось, на второй день свадебной гулянки купец Чепалов умудрился жестоко оскорбить свою новую родню. Когда поезжане нагрянули в дом Козулиных, Епифан стал обносить их вином. Чувствовал он себя неловко. Среди гостей был станичный атаман Лелеков, адъютант атамана отдела щеголеватый хорунжий Кибирев и поп с попадьей. Таких гостей Епифану принимать еще не приходилось, и он не знал, как угодить. От волнения у него то и дело выступали над переносьем капли пота, которые он смахивал, за неимением платка, прямо ладонью. Как на беду, две рюмки у него на подносе оказались с отбитыми краями. Увидел их купец и расхохотался на всю горницу.

– Чего же ты, сват, из ломаной посуды нас угощаешь? Стыдно, сват, стыдно. Ежели не было у тебя к свадьбе доброй посуды, ко мне надо было прийти. Я ведь не обеднел бы. Я тебе этих паршивых рюмок, каких угодно, не одну дюжину подарить могу.

От купеческого бахвальства гости почувствовали себя весьма неловко и сразу притихли. Остолбеневший Епифан растерянно глядел на Чепалова и пробовал улыбнуться. Но улыбки не получилось. Рюмки у него тем временем с дребезгом опрокинулись, вино полилось ему на рубаху. А он все стоял и не двигался. Выручил его Елисей Каргин, сказавший ему:

– Плюнь ты, Епифан, на него. Дело не в рюмках, а в том, чем они налиты. А настойка у тебя отменная. Ну наливай, да выпьем за здоровье молодых.

Епифан, благодарный ему, заторопился наполнить рюмки, но по тому, как неловко он это делал, всем было видно: купеческим куражом расстроен он не на шутку. «Осрамил, на весь век осрамил!» – терзала его все заглушавшая мысль, когда принялся он снова обносить гостей.

Гулять на свадьбе в тот день Епифан больше на захотел. Проводив гостей, выпил он без передышки два стакана неразведенного спирта, поднес затрещину Аграфене, чтоб впредь не совала ему в руки битых рюмок, упал ничком на кровать и все выл от незаслуженной обиды, пока не уснул. Тогда-то и зарекся он ходить к Чепаловым.

Выслушав рассказ отца, Дашутка стала выговаривать ему:

– Не грозил бы ты мне, тятенька, так ни в жизнь бы я не пошла за Алешку… Теперь вот и тебе тошно. А мне-то каково приходится? – И вдруг призналась: – Меня Федосья с Милодорой поедом заели, сто раз на день бедностью попрекают. Ни от кого слова ласкового не слышу.

Епифан смущенно моргал глазами и норовил не глядеть на Дашутку. Но Аграфена, жалеючи дочь, начала причитать:

– Ой ты, моя горемычная! Да пожалуйся ты на невесток свекру со свекровкой. Не на то мы тебя выдавали, чтобы ты у них в работницах ходила. Ты ведь им не кухарка, а законная Алешкина супружница.

– Я и жаловаться боюсь, – призналась Дашутка.

– А ты не бойся, обижать себя не давай, – сердито зашевелил усами нашедший повод оправдаться Епифан. – Ежели будут тебя по-собачьи держать, мне жалуйся. Не побоюсь, что они купцы. Суда-управы я искать на них не пойду, без того обойтись сумею. Ты это растолкуй Алешке.

– Он и не знает, что мне от невесток житья нет. Не говорила я ему.

– А ты скажи. Он муж, он и должен за тебя стоять.

– Тихоня он, суженый-то мой. Все помалкивает. Надежда на него худая.

– Ничего. Раз умел жениться, пусть и держать тебя умеет.

– Лучше мне уйти от него, – сказала и содрогнулась от сказанного Дашутка. – Чужой он мне, и на всю жизнь чужим останется.

У Епифана затопорщились усы, он гневно топнул ногой.

– Ты эту бабью дурь выкинь из головы! Раз навсегда выкинь! Не смей больше и думать об этом! Привыкать к Алешке надо, а смешить людей нечего. Ты с Алешкой такой веревочкой связана, что не порвешь ее, не разрежешь… А житье тебе наладить я помогу. Себя не пожалею, а на своем поставлю. Но ежели брыкаться станешь – на себя пеняй! Так что давай веди себя умненько.

Епифан не первый год жил с людьми. Ему ясно представлялось, что будет, если Дашутка в самом деле уйдет от Алешки. На этот счет у людей жестокий и скорый суд. Худо ли, хорошо ли живет Дашутка с мужем – до этого никому нет дела. Никто не осудит ее мужа и свекра, как бы плохо они ее ни держали. Но в то же время никто не помешает и Епифану за плохое отношение к его дочери набить морду любому из Чепаловых. Каждый знает – в семейной жизни не без греха. И совсем по-другому поведут себя люди, если рискнет Дашутка уйти от мужа. Тогда на стороне Чепаловых окажутся Бог, и власть, и молва людская. Живо заявятся тогда к Епифану купец с атаманом и понятыми. Пристыдят его, затюкают, а может статься, и поучат кулаками. Дашутку же привяжут к оглоблям саней или телеги и с веревкой на шее отведут по улице к мужу. Такое бывало в поселке не раз. Хорошо знал Епифан мунгаловские обычаи. Вот почему он крепко испугался и грубо накричал на Дашутку, хотя втайне жалел ее. Расстроенная ушла Дашутка из отцовского дома. И как ни жалко ей было расставаться с мечтами о Романе, решила она больше не думать о нем, не утешать себя несбыточным, а все силы души и сердца отдать на то, чтобы наладить свою жизнь с нелюбимым человеком. «Ведь живут же другие. И я проживу, ежели нельзя по-иному», – говорила она себе, шагая по чисто выметенной снежной улице, озаренной грустным светом закатного солнца.

Но плохо еще знала она себя.

В проулке катались с крутого бугра на санках ребятишки и девки. На бугре, у высокого тына, стояла с гармошкой куча парней, наблюдавших за ними. Услышав смех, Дашутка подняла голову и сразу увидела среди парней Романа. В заломленной набекрень белой с крупными завитками папахе, в отороченном мерлушкою полушубке стоял он на дороге. Проулок был очень узкий. Роман с увлечением следил за катающимися девками и не заметил, как рядом с ним оказалась Дашутка. Безотчетно вздрогнув, он обернулся. Глаза его встретились с глазами Дашутки. Он весь зарделся и, смущенный, поспешил посторониться. Отвернулась и опешившая Дашутка. Но тут ей преградил дорогу Данилка Мирсанов и, показывая на Романа, спросил с ухмылкой:

– Ты чего, девка, старых знакомых не узнаешь? Загордилась?..

Чувствуя, как подсекаются ноги, Дашутка на мгновение смешалась, но потом смело отрезала:

– Меня тоже не узнают, отворачиваются, – и она взглянула на Романа с той самой неповторимо ласковой и лукавой улыбкой, которую он так любил у нее.

Данилка захохотал.

– Как бы не так! Вон он как покраснел, а ты говоришь…

– А ну тебя с разговорами! Дай пройти-то! – оборвала его Дашутка и покосилась на Романа.

Запыхавшаяся, с пылающими щеками, спустилась она с бугра. И смешными показались ей все недавние зароки насчет Романа.