Хорошо потрудились мунгаловцы за время отсутствия Каргина и Забережного. Пользуясь сухой и ясной погодой, занимались они скирдовкой хлеба. Еще с дальнего бугра увидели Каргин и Семен давно знакомую, но вечно новую и радостную картину. В золотисто-розовом свете вечернего солнца виднелись на казачьих гумнах любовно сложенные скирды, багряные стога гречихи, белые ометы овсяной зеленки. Тесно было гигантским скирдам богачей на просторных гумнах. Как горы, выглядели они рядом с тощими скирдами поселковой бедноты.

Когда проезжали мимо гумен купца Чепалова, Платона Волокитина и братьев Кустовых, Каргин с завистью сказал:

– Гляди, сколько у них наворочено. Что ни кладь – амбар хлеба. Всем нос утерли. За такими нам, грешными, не угнаться. Умеют…

– Чужими руками и не то можно сделать, – зло перебил его Семен. – Эти сволочи пшеницей засыплются, а работникам при расчете по пятнадцати рублей за год отвалят.

– И чего ты злишься, Семен? Каждый справный хозяин у тебя обязательно сволочь, мошенник, подлец. Других и слов у тебя для них нет. Нехорошо, паря, так. Надо же рассуждать по справедливости и меру знать.

– Я по справедливости и рассуждаю. Мой отец всю жизнь гнул на них спину, да и я немало годов побатрачил на их полях. Вот теперь и гляди: у них вон горы зерна, а у меня на гумне полынь да крапива.

– А кто же виноват в этом?

– Все, кто мне ходу в жизни не дает. Все, на кого я работал.

– Ну, это ты через край перехватываешь. Нечего на других пенять, если сам во всем виноват. С умом нужду всегда можно осилить.

– Конечно, если совесть потерять, так рубли сами в карман полезут.

– Чудно ты рассуждаешь, – хлестнув коня нагайкой, раздраженно сказал Каргин. – По-твоему, у нас только бессовестные хорошо живут. С такими рассуждениями, паря, недолго и в Кутомару попасть.

– Что же, если донесешь куда следует, очень свободно могу вместе с Васюхой Улыбиным очутиться.

– А ну тебя к черту! – выругался Каргин и поспешил расстаться с Забережным, свернув в первый попавший переулок.

Вечером пришли к Каргину послушать новости Платон Волокитин и Петрован Тонких.

– Ну, как твой кузнец? – спросил Петрована Каргин. – Он теперь что-то и глаз ко мне не кажет.

– Работы у него много, – сказал Петрован. – Бывает, что и ночует в кузнице. Совсем заработался. А потом, если хочешь знать, дело тут не совсем чистое. Приезжают к нему в кузницу по ночам какие-то неизвестные люди. Замешкался я намедни у себя на мельнице и домой возвращался уж далеко за полночь. Поравнялся с кузницей, гляжу – огонек. «Долгонько не спит», – думаю. Решил зайти покурить, заодно спросить, какую ему еду на обед прислать. Подхожу, брат, и вижу: стоят у кузнечного станка привязанные кони в седлах, а Нагорный с гостями в кузне сидит, разговаривает. Как завидели они меня, сразу замолчали. Вижу, не рад мне кузнец. Объяснил я тогда, зачем побеспокоил его, и ушел. Назавтра решил спросить, что это за люди у него были. Смутился малость кузнец, а потом, как по-писанному, рассказал, что приезжали к нему люди с прииска Шаманки. Возвращались они, дескать, из Нерчинского Завода домой, а за попутье привезли ему посылку от знакомых.

– Хорошее попутье – семь верст крюку, – рассмеялся Платон.

А Каргин тоненько свистнул и нараспев проговорил:

– Подозрительное дело… Спасибо, Петрован, что сказал. Живем мы рядом с каторгой, а в таком месте всякое может случиться.

На другой день Каргин поехал в станицу, чтобы сделать отчет о поездке Михайле Лелекову, и, хоть и не любил выскакивать вперед раньше времени, не удержался, рассказал о подозрительном поведении Нагорного.

Заметно важничавший перед Каргиным, станичный атаман долго молча расхаживал по кабинету, поскрипывая новыми сарапульскими сапогами. Потом строго прикрикнул:

– Смотри не зевай! Тут дело серьезное, политикой пахнет. Чуть что – сразу хватать надо… А потом запомни, господин поселковый атаман, раз и навсегда: за станицу в ответе я. И нечего тебе без моего ведома пускать на жительство всяких проходимцев.

За кузницей была установлена слежка. Подговорил Каргин на это дело безродного поселкового бобыля Канашку Махракова, пообещав ему в случае удачи две красненьких. И ровно через неделю, на рассвете, Канашка забарабанил как полоумный в ставни каргинской горницы.

– Какого черта грохаешь так? – выругался Каргин, открывая дверь. – Не можешь полегче?

– Дело, атаман, не ругай ты меня. Зря будить я не стану… – скороговоркой заговорил Канашка и попросил, входя в комнату: – Дай Канашке горло промочить, согреться, и он тебе расскажет. Такое расскажет, что ахнешь! Только выпить надо. Продрог, как собака.

Как ни торопил его Каргин, Канашка молчал, пока не получил стакан водки. Опорожнив его одним духом, он взял из рук Каргина бутылку с оставшейся в ней водкой и сунул в карман домотканой шинельки. Только тогда начал рассказывать:

– Лежит это, паря, Канашка в кустиках, краюху уплетает да звезды на небе считает. К утру от холода зуб на зуб не попадал, и крутился Канашка, как червяк на огне. А когда первые петухи запели, услыхал вдруг Канашка – за речкой телега скрипит, прямо к кузнице сворачивает. Затаился тут Канашка ни живой ни мертвый. Подъехала телега, вылезли из ее двое. А кузнец их, надо быть, давно дожидался. Только стукнули они в дверь, как он на пороге. Выгрузили они из телеги какой-то сундук, занесли в кузницу, и начался у них потом разговор. Подполз я тут к самой стене, прислонился к отдушине и замер. Всего я не понял, мозги у меня не так устроены, чтобы все понять, а что тебе надо, понял. Разрази меня гром вот на этом самом месте, ежели я не слыхал, что разговор о побеге шел!

– О каком таком побеге?

– Из тюрьмы, паря, из тюрьмы. Все, говорят, к побегу готово. Сигнал об этом из тюрьмы на волю дали. Потом приезжие о каких-то паспортах спрашивали, а Нагорный сказал, что у него все на мази. Будто и паспорта и лошади на всех станках до самого Сретенска приготовлены.

– Из какой тюрьмы побегут-то? Каторга велика. А тюрем да каталажек у нас больше, чем церквей.

Канашка хлопнул себя ладонью по рыжей шапке:

– Экая оказия! Ведь этого, атаман, я так и не узнал. Еще когда там лежал, подумать успел: спросить бы, мол. Да не насмелился, постеснялся.

– Смотри ты, какой стеснительный! И в кого ты такой уродился! – язвительно сказал Каргин. – Как это ты не догадался спросить Нагорного, куда ему нож способнее воткнуть, чтобы он сдох и не пикнул.

Он приказал Канашке идти спать, а сам пошел будить понятых. И утром, когда из поселка, гремя, выезжали первые телеги за снопами, наряд вооруженных понятых подкрался к кузнице. Нагорный спал, с головой завернувшись в тулуп. Как только распахнулась сорванная с петель дверь, он вскочил на ноги и выхватил из-под изголовья револьвер, но выстрелить не успел. Ударом кулака свалил его с ног Платон Волокитин. Пока Нагорного вязали, Каргин обыскал кузницу. Сундук, о котором говорил Канашка, вытащили из угла, заваленного углем. В сундуке оказалось четыре комплекта формы чиновников горного ведомства и четыре револьвера.

– А где паспорта, господин кузнец? – спросил Каргин, подходя к Нагорному, усаженному понятыми на стоявший подле порога чурбан.

Нагорный с ненавистью посмотрел на него и ничего не ответил.

– Что, язык отнялся? – прохрипел Каргин. – В морду дать тебе, чтобы разговорился, а? Могу оказать тебе эту любезность, – и он ударил Нагорного по лицу.

Нагорный покачнулся, выплюнул окрашенную кровью слюну и по-прежнему продолжал молчать. Каргин собирался ударить его снова, но в это время шаривший под крышей Платон крикнул:

– Нашел! – и, спрыгнув с сундука, подал Каргину бумажник красной кожи, завернутый в клеенку.

В бумажнике лежали четыре паспорта, триста рублей денег и удостоверение, выданное управлением горнозерентуйского горного округа на имя начальника геологоразведочной партии, инженера Фивейского.

– Чисто работают, сволочи, – разглядывая документы, с нервным смешком проговорил Каргин.

Семен Забережный поил на ключе коня, когда на дороге от кузницы показались понятые, в середине которых шагал со связанными руками Нагорный. От неожиданности Семен оцепенел, покрылся холодным потом.

В тот вечер, когда он вернулся домой из своей поездки в конвое губернатора на Аргунь, Нагорный пришел к нему. После небольшой выпивки он спросил Семена:

– Хочешь, Семен, сделать одно доброе дело и заработать? Очень хорошо заработать?

– Смотря по тому, какое дело, – ответил Семен. – Может, ты мне предложишь Сергея Ильича зарезать. Дело это, конечно, доброе, да ведь оно тюрьмой пахнет.

– Резать, брат, никого не придется. Требуется только подать хорошую тройку на прииск Шаманку и отвезти до следующего станка четырех инженеров.

– С чего это ты об инженерах хлопотать вздумал? Инженеры по прогонным листам ездят. Их на каждом станке тройки дожидаются… Хитришь ты что-то, как я погляжу. Давай лучше в открытую играть. Если дело подойдет, возьмусь и сделаю, если нет – ищи другого, а я тебя не выдам. Я ведь немножко догадываюсь, из какой ты братии.

И Нагорный решил поговорить с ним откровенно. Он сказал, что на днях из Горного Зерентуя должны бежать четыре видных революционера – большие и очень нужные на воле люди, закаленные борцы с самодержавием. Их нужно доставить в Сретенск, и как можно быстрее, а там о них должны позаботиться другие люди.

После всего, что слышал Семен от Нагорного во время прежних бесед, внутренне он был готов к тому, чтобы помочь в крайнем случае таким людям. И вот этот случай представился. Подумав немного, он сказал Нагорному:

– Попробую тебе помочь. Зарабатывать на таком деле не стану, а подыскать подходящих ямщиков попытаюсь.

И Семен успел уже договориться с контрабандистом Лаврушкой, человеком отчаянной жизни, о лошадях и даже вручить ему полученный от Нагорного задаток. Лаврушка выговорил условие – в случае неявки пассажиров в указанное место к указанному сроку оставить задаток за собой. Он был готов к выезду по первому слову, а Семен ждал этого слова от Нагорного.

Вот почему Семен был совершенно ошеломлен, когда увидел, как шел и пошатывался на ходу Нагорный, низко опустив свою курчавую голову. «Если выдал, значит, заберут сейчас и меня», – подумал Семен, не двигаясь с места.

Поравнявшись, Каргин и понятые поздоровались с Семеном, как всегда, а Нагорный даже не взглянул на него. Стараясь не выдать своего смятения, Семен спросил Каргина:

– Что это случилось, Елисей?

– Да вот словили молодчика, по которому тюрьма давно плачет… – неопределенно ответил Каргин.

– И кто бы мог подумать! – покачал Семен головой, пристально глядя на Нагорного и глубоко переживая его беду.

…В тот день весь поселок только и говорил о Нагорном. Одни ругали его, другие жалели тайком. А Лаврушка-контрабандист, повстречав Семена, спросил его с хитрым смешком:

– Ну что, улыбнулся задаточек?

– Ничего не улыбнулся. Нагорный здесь ни при чем.

– Ври, ври… Так я тебе и поверил! Только ты не бойся, не выдам.

Через месяц Семен узнал от Каргина, что Нагорному был суд в Нерчинском Заводе. Каргин присутствовал на суде в качестве свидетеля. Нагорный оказался членом социал-демократической партии большевиков. По заданию партии он должен был содействовать побегу с Нерчинской каторги видных участников революции 1905 года. На суде с ним рядом сидели и его сообщники, один из которых сумел поступить водовозом в тюрьму, из которой предполагался побег. Всех их осудили на десять лет каторги.