Тревожно и смутно было в ту ночь в Мунгаловском. Спокойно спали одни лишь грудные дети. На северной околице, расставив по кустам секреты, окапывались дружины. В улицах толпились и возбужденно переговаривались старики, пугая друг друга самыми дикими слухами о красных. В оградах, захлебываясь, лаяли собаки, ржали и били копытами оседланные на всякий случай кони. В избах занимались ворожбой на бобах и картах девки и бабы, отбивали перед иконами земные поклоны старухи. А на нижнем краю поселка, дожидаясь красных, собрались фронтовики и работники богачей. Идти в дружину они наотрез отказались. Гнать их силой, как это было сделано с другими казаками, Прокоп и Каргин не решились. У фронтовиков, по слухам, были винтовки и гранаты.

В полночь связной привез предписание Шароглазова выслать разведку на Уров. Каргин отобрал Платона Волокитина, Северьяна Улыбина и восемь молодых, не бывших еще на службе казаков. Они должны были добраться до крестьянской деревни Мостовки, установить, есть ли там красные, и к десяти часам утра вернуться обратно.

Проводив их, Каргин пошел проведать секреты, расположенные в кустах впереди поскотины. Подувший с полуночи студеный северо-западный ветер со свистом раскачивал кусты, кружил прошлогодние листья. Небо, затянутое серыми косматыми облаками, становилось все ниже и ниже. Казаки в секретах поеживались от холода и все в один голос требовали смены.

Оставалось проверить еще один секрет, когда Каргин услыхал шум и возглас перепуганного человека. Он бросился на крик и столкнулся лицом к лицу с Никулой Лопатиным и Гордеем Меньшагиным.

– Стой! – схватил он запыхавшегося Никулу за шиворот и спросил, что случилось.

– Собака, паря, – дико тараща глаза и скосив на сторону широко разинутый рот, прохрипел Никула.

– Какая собака?

– Красная, должно быть… Ученая… На разведку посланная. Как она на нас кинется!.. Хорошо, что я не растерялся. Трахнул ее прикладом по зубам. И…

– А куда ты летишь сломя голову?

– Так ведь это ж собака. Побежишь, ежели у нее пасть, как у борова.

Вдруг Никула рванулся из рук Каргина. Из-за ближайшего куста выбежала пестрая собака. Радостно взвизгнув, кинулась она под ноги к Никуле и стала лизать его ичиги.

– Сгинь, нечистая сила! – взвыл Никула, пиная собаку.

– Дядя Никула, – сказал в это время веселым голосом Гордей. – Да ведь это твоя Жучка. Ей-Богу, она!

– Чтоб ее громом разразило! – облегченно вздохнул Никула.

– Эх вы! Вояки! – презрительно бросил Каргин и, пообещав прислать смену, приказал им вернуться на прежнее место.

Через полчаса сменить разведчиков пришли Герасим Косых и Юда Дюков.

Когда они остались в кустах одни, Юда сразу же зашептал своему напарнику:

– Спутал нас, дядя Герасим, черт с богачами. Они свои капиталы защищают, а нам за каким лешим с красными воевать? Неладное это дело, шибко неладное. Возьми вот меня. Я Ромке Улыбину по гроб жизни обязанный, а ведь он, так и знай, в красных. Очень свободно, что мне сегодня стрелять в него придется. Как подумаю об этом, тошно делается. А тебе ведь еще должно быть хуже. Белопогонники-то твоего единоутробного брата казнили.

– Не расстраивай ты меня лучше, Юдка… Молчи, – сказал Герасим.

Но Юда не унимался. Закрывшись от ветра воротником полушубка, привалился он вплотную к Герасиму и сыпал прерывистым шепотком:

– Ежели идут красные на Нерчинский Завод, не миновать им нас. У них, конечно, впереди люди, знающие эти места, едут. Хвати, так Ромка и едет в головном дозоре. Предупредить бы их!.. Будь у меня конь, подался бы я к ним навстречу. Я в прошлом году за советскую власть воевал, а теперь… дядя Герасим…

– Ну, чего тебе?

– А ежели взять и пешком к ним податься?

– Экий ты удалый! Далеко ли пешком-то уйдешь? Вот-вот светать станет. Да и куда идти-то? Попрешь наобум, да на семеновцев же и нарвешься. Лежи уж лучше и помалкивай до поры до времени. Даст Бог, воевать нам нынче не придется. А завтра оно видно будет, что и как. Только не проговорись смотри…

После тревожной ночи богачи решительно потребовали от Каргина разоружить фронтовиков. Оставив за себя у поскотины гвардейца Лоскутова, Каргин с тридцатью отобранными казаками с Царской улицы отправился на нижний край.

В сизом утреннем свете, переполошив низовских собак, окружили казаки стоявшие рядом избы Лукашки Ивачева и Петра Волокова.

– Открывай! – одновременно забарабанили они прикладами в двери обеих изб.

У Ивачевых открыла им сени трясущаяся с перепуга мать Лукашки.

– Лука твой дома? – спросил у нее Каргин.

– Уехал недавно.

– Куда уехал?

– А кто его знает, куда. Распрощался с нами и уехал.

Каргин разочарованно присвистнул и приказал тщательно обыскать сени, избу и подполье. Но Лукашки нигде не оказалось.

– Эх, Елисей, Елисей, – сказал Архип Кустов. – Большую мы оплошку по твоей милости сделали. Надо было с вечера всю эту сволочь арестовать. Теперь они, так и знай, все к красным смотались.

Но большая часть фронтовиков оказалась дома. Уехали из поселка только четыре человека: Лукашка, Симон Колесников, Гавриил Мурзин и Александр Шитиков. Остальные мирно спали дома.

Врываясь к ним в избы, дружинники грубо будили их и принимались искать оружие. У Петра Волокова и Ивана Гагарина нашли винтовки, у троих – берданки и у остальных девяти человек – гранаты и шашки.

После обыска фронтовиков согнали в избу к Ивану Гагарину, и Каргин попытался уговорить их вступить в дружину.

– Нехорошее у вас на уме, ребята, – обратился он к фронтовикам, когда остался с ними с глазу на глаз. – О чем вы думаете, на что надеетесь, любому посёльщику видно. Народ арестовывать вас требует. Молите Бога за нас с Прокопом. Жалко нам ваших родителей и детей. Сами знаете, какое сейчас время. Стоит вас отправить в Нерчинский Завод – и расхлопают вас там всех до одного за мое почтение.

Говорил он долго, все еще надеясь переубедить фронтовиков, доказать им, что казакам не по пути с большевиками. Но как ни пытался он примирить между собою своих посельщиков, это ему не удавалось. Он и сам чувствовал, что слова его повисают в воздухе и к ним глухи фронтовики.