С осени старший сын Каргина учился в орловском двухклассном училище. На воскресенье его привозили домой. В одну из апрельских суббот за сыном поехал сам Каргин.

В полях была уже настоящая весна. Редкие островки талого снега лежали только в кустах и оврагах. На отлогом склоне сопки, за поселковой поскотиной, кадил белым дымом вешний пал. Теплый порывистый ветер раздувал огонь, поднимал черные хлопья золы, перекатывал с места на место горящий коровий помет. В ясном переливчатом небе безумолчно заливались жаворонки. От пения жаворонков, от солнца и ветра почувствовал себя Каргин необыкновенно хорошо. Жизнь, похоже, налаживалась. О большевиках ничего не было слышно.

В самом отличном настроении прикатил он в Орловскую. У станичного правления увидел большую толпу казаков. С серьезными вытянутыми лицами сгрудились они у крыльца и глядели на север, к чему-то напряженно прислушиваясь. На крыльце стоял, облокотившись на перила, большеротый и веснушчатый станичный казначей Тарас Лежанкин. Каргин слез с телеги, раскланялся с казаками, спросил:

– Что это у вас тут за сходка?

– А ты ничего не слышишь? – вяло усмехнулся Лежанкин.

На севере, куда смотрели казаки, дымились над зубчатыми хребтами студеные тучи. За тучами время от времени глухо погромыхивало, словно по-необычайному ранняя надвигалась оттуда гроза. Наблюдавший за ним Лежанкин спросил:

– Что, не нравится такой гром?

– Ты лучше скажи, откуда он взялся. В правлении ничего не известно?

Лежанкин отрицательно помотал головой. Каргин стал привязывать коня к палисаднику. Из толпы к нему протискивался знакомый батареец, поздоровался и начал сыпать торопливым говорком:

– Трехдюймовки работают, Елисей Петрович. Это я сразу определил. Беглым огнем наворачивают. Нешуточное, видать, сражение идет.

Поговорив с батарейцем, Каргин поднялся на крыльцо к Лежанкину. Загадочная орудийная пальба взволновала его. Видно, опять война нагрянула. Но с кем? И он снова спросил Лежанкина:

– Неужели вы ничего не знаете?

Лежанкин только пожал плечами и посоветовал зайти к атаману.

Столичный атаман Шароглазов, которого Каргин недолюбливал за непомерное честолюбие и самонадеянность, был у себя в кабинете. Он навалился всей грудью на стол и строчил какую-то бумажку. Увидев Каргина, откинулся на спинку кресла и, раздувая лисьи хвосты своих усов, громко и покровительственно, как всегда, прокричал:

– Проходи, Елисей, проходи! Рад тебя видеть. Что-то давненько ко мне не показывался.

«И чего человек орет? Я, кажется, не оглох еще», – с раздражением подумал Каргин, присаживаясь на обитый коричневой кожей диван. Шароглазов достал из нагрудного кармана перламутровый гребешок в замшевом чехольчике, расчесал усы и только тогда сказал:

– С чего такой хмурый? Подгулял вчера, что ли?

– А ты слышишь, какой гром на дворе погромыхивает?

– Вон ты чем расстроен! Я думал, что путное, а ты…

– Разве этого мало? – сердито оборвал его Каргин. – Тут дело войной пахнет, а ты бумажки строчишь.

– Какая, к черту, война! – захохотал Шароглазов каким-то грохочущим смехом. – Скажешь тоже… Не с кем войне быть. О большевиках с прошлого года ни слуху ни духу. Так что нечего труса праздновать. А случится что, так я-то, небось, об этом раньше других узнаю…

В это время за окнами раздались возбужденные голоса. Каргин и следом за ним Шароглазов выбежали на крыльцо. С крыльца увидели: кто-то гнал, не щадя, тройку лошадей по Московскому тракту. Через десять минут упаренная, в мыле тройка, пролетев по улице, остановилась у правления.

С сиденья рессорной с опущенным верхом коляски поднялся арендатор золотых приисков Соломон Андоверов. В руках у него был охотничий винчестер, из кобуры у пояса выглядывала рукоятка семизарядного «смит-вессона».

– Здравствуте, господа! – раскланялся Андоверов с казаками. – Атаман в правлении?

– Вы что, узнать меня не можете, Соломон Самуйлович? – насмешливо спросил Шароглазов.

– Ах, извините меня, милейший Матвей Степанович. Действительно, не узнал. Да оно и немудрено, когда голова кругом идет. Я насилу спасся от верной смерти. Целых пятнадцать верст гнались за мной красные.

– Красные? Откуда они взялись?

– Да как же так? Разве вы ничего не знаете, Матвей Степанович? Я вам не верю, вы шутите. Ведь еще на прошлой неделе под Курунзулаем появились красные партизаны какого-то Бородищева. Из Александровского Завода против них был послан отряд пехоты, но они разбили его. А сегодня утром красные пожаловали к нам на прииск. Я едва ускользнул. Спасли меня только добрые лошади, которые, по счастью, оказались запряженными. Один Бог ведает, что я пережил. Это был такой кошмар, такой кошмар…. Я думаю, Матвей Степанович, что вас тоже не минует эта участь. Красные явно идут на Нерчинский Завод. Так что имейте это в виду, если не хотите попасть к ним в лапы.

– А что за стрельба на той стороне?

– Очевидно, идет бой… Извините, но я тороплюсь. До свиданья, Матвей Степанович, до свиданья, господа, – откланялся всем Андоверов, уселся в коляску и приказал ямщику, буряту в засаленной шубе без воротника, но с расшитой цветными сукнами грудью: – Трогай, Цыремпил!

– Шуумагай, хара! [3] – гикнул бурят и взмахнул бичом.

Быстро понеслась отдохнувшая тройка, всхрапывая и роняя горячую пену с удил.

Казаки молча проводили ее глазами. Потом один из них, сутулый и горбоносый, зло рассмеявшись, сказал:

– Ну, шпарит арендатор. Видать, душа в пятки ушла.

– Ржать тут нечего, – напустился на него старик с нависшими на глаза седыми бровями. – Коснись тебя, так и ты пустишься удирать во все лопатки.

– А с чего мне удирать-то? Золота я не копал. Пусть уж купцы и арендаторы от красных бегают.

Шароглазов строго прикрикнул на горбоносого казака:

– Не болтай чего не следует! За такие речи, по теперешним временам, знаешь куда упекают?

– Я не болтаю, я правду говорю. – Ну-ну, поговори еще! – пригрозил Шароглазов, потом повернулся к Каргину и в явной растерянности спросил: – Что же делать теперь, Елисей?

– Открывай арсенал и вооружай всех, на кого можно положиться. Надо помогать атаману. Иначе казаковать нам больше не придется , – забыв о своей неприязни к Шароглазову, посоветовал Каргин.

– Верно! Хорошо мунгаловец советует, – поддержали Каргина зажиточные орловцы. – Всем миром станицу оборонять выйдем. Нам с большевиками не жить. Посылай нарочных по всем поселкам.

Толпа двинулась к станичному арсеналу, где хранилось четыреста трехлинейных винтовок и сорок тысяч патронов к ним. Не дожидаясь, пока принесут ключи, урядник Филипп Масюков и Каргин сорвали с дверей печати, сбили замки. Каждый хотел обзавестись на всякий случай винтовкой, но ставшие в дверях горластые старики приказали Шароглазову выдавать их строго по выбору. Тем, кого подозревали в сочувствии красным, винтовок не дали.

Получив винтовку и сотню патронов к ней, Каргин сказал Шароглазову:

– В Мунгаловский нарочного не посылай. Я сейчас выпрягу коня и поскачу домой. Оттуда сразу же пошлем к вам подводы за винтовками. Полсотни штук ты для нас оставь.

– Ладно, оставлю. Только давай скачи скорее. Как сколотишь отряд, присылай к нам связных.

Каргин выпряг коня в ограде правления, заседлал его взятым из станичного цейхгауза седлом и в намет поскакал домой. «Не помиримся. Были казаки и помрем казаками», – думал он, поторапливая коня.

Поселкового атамана Прокопа Носкова застал он в бане. Распахнув дверь, пригнулся под ударившей его в лицо струей горячего пара и сердито крикнул:

– Хватит размываться, давай одевайся! Большевики идут!

Прокоп скатился с полки, где нахлестывал себя распаренным веником, и голышом выскочил в предбанник. Пока Каргин рассказывал, в чем дело, он напялил на себя белье, в спешке надев рубаху наизнанку.

– Беги сейчас и бей в набат. Дружину создавать надо. В станице для нас пятьдесят винтовок оставлено. За ними людей посылать будем.

– А что говорить народу? – спросил Прокоп.

– С народом я говорить буду. Заверну домой, расседлаю коня и живо прибегу на площадь. Так что развертывайся.

Сев на коня, Каргин поскакал домой, а Прокоп, забежав на минуту к себе в избу, сломя голову понесся бить в набат. Скоро звуки набата разорвали сумеречную тишину над поселком, покатились к заречным сопкам. Из всех улиц пошли и побежали к церкви казаки.

Когда собралось человек двести, Прокоп забрался на сваленные у церкви ограды бревна, вытер ладонью потное взволнованное лицо, сказал:

– Сейчас, господа посёльщики, Елисей Петрович обскажет вам, что в набат били.

Каргин встал рядом с Прокопом, поклонился казакам:

– Беда, казаки, к нам подходит. С Газимура идут на Нерчинский Завод красные. Сегодня ночью они могут нагрянуть к нам. Если сюда заявятся, то многим из нас несдобровать, а разграбить они всех разграбят. Им нужны кони, седла, одежда, стесняться они не будут. А потом, если они вернут свою власть, в казаках мы ходить не будем и землю нашу заставят снова с мужиками делить. Обороняться надо, если казацкого звания и добра своего не хотим лишиться. Решайте, как поступать.

Минуты две толпа растерянно молчала. Потом Платон Волокитин выступил вперед:

– Отбиваться, казаки, надо. Если душа в душу встанем, голой рукой нас не возьмут.

– Отбивайтесь себе на здоровье, а мы не хотим, хватит, навоевались. Мы капиталов не накопили, красными нас пугать нечего, – перебил его Лукашка Ивачев.

– Вот, гад, как ты заговорил теперь! – задохнулся от ярости Платон и пошел на Лукашку. – Значит, своих ждешь? Раздавлю, как поганого клопа!..

– Но-но, полегче на поворотах! – сказали разом низовские фронтовики и заслонили собой Лукашку.

Многие кинулись на фронтовиков с матерщиной и угрозами. В любую минуту могла начаться над ними расправа. Каргин постарался не допустить этого. На фронтовиков он был озлоблен не меньше других, но, увидев, как дружно обрушились на них посёльщики, решил, что после этого они образумятся и притихнут.

– Господа станичники! – закричал он. – Махать кулаками сейчас не время. Давайте предупредим фронтовиков в последний раз. Пусть слушаются и не идут поперек, иначе дело для них кончится плохо.

– Нечего предупреждать, – подал голос молчавший до сих пор Сергей Ильич. – Сейчас же надо переарестовать всю эту сволочь!

– Предупредить!.. Арестовать!… – загорланила вразнобой толпа.

Но ареста требовали только богачи и их немногочисленные сторонники. Остальные, во главе с Каргиным, стояли за последнее предупреждение фронтовиков.

Примолкшие фронтовики облегченно вздохнули и думали теперь о том, чтобы поскорее убраться со сходки.

Водворив тишину, Каргин сказал:

– Раз мы решили создать дружину, давайте выберем командира. Какие будут предложения?

– Ты и будешь командиром! – единодушно закричали все.

Быстро сходив домой и наскоро поужинав, Каргин с винтовкой за плечами вернулся на площадь, где уже начали собираться вооруженные чем попало казаки. Через час собралось около двухсот человек. Не пришли низовские фронтовики, большинство бедноты и многие из середняков. Не пришел и Сергей Ильич с сыновьями, рассудив, что будет кому воевать и без него. Зато, к великому удивлению Каргина, явились с берданками в руках Северьян Улыбин и Герасим Косых. Они решили, что в их положении пока лучше пойти в дружину, а там уже разобраться, что делать дальше.

Собравшихся Каргин разделил на две сотни. Командовать первой сотней назначил Епифана Козулина, а второй – гвардейца Лоскутова. Привезенные из станицы винтовки Каргин распределил между сотнями поровну и велел вооружить ими лучших стрелков.

Затем, отправив сотни рыть окопы на северной стороне, у поскотины, он решил идти сгонять тех, кто предпочел отсиживаться дома. В помощники себе он взял Платона и человек двадцать пожилых стариков.

К первому зашли они к Гордею Меньшагину.

Гордей в прошлом году ходил по мобилизации на Даурский фронт, вдоволь натерпелся там всяческих страхов и решил, что больше воевать не будет. Завидев казаков, он спрятался за печку. Платон вытащил его оттуда, дал ему хорошую затрещину и велел отправляться во вторую сотню.

– Если не явишься туда, завтра же закатим тебе порку, – посулил он на прощанье.

Когда вышли из избы, Каргин сказал Платону:

– Ты, брат, больно круто берешь. Надо полегче как-нибудь.

– Нечего им за чужой спиной отсиживаться, – ответил Платон. – Воевать, так уж всем миром.

Второй, к кому они зашли, был Сергей Ильич. Платон и другие казаки заробели, и говорить с Сергеем Ильичом пришлось Каргину:

– Ты что же это отличаешься? – сухо спросил он Чепалова. – Против красных распинаешься больше всех, а как воевать с ними, так сразу в кусты позвало? Надо совесть иметь.

– Ну, ты меня не совести и не равняй со всеми-то. Не равняй! – сразу окрысился на него Сергей Ильичи.

– Это почему же?

– А потому, что я уже одного сына лишился, и остальных на убой не погоню. А сам я из возраста вышел, чтобы воевать-то.

– Вот как! Значит, мы должны твои капиталы защищать? Мы дураки, а ты умный? Так выходит, что ли? Где у тебя Никифор и Арся?

– Я здесь, – выходя на кухню из темной столовой, отозвался Никифор, красный от стыда.

– Собирайся, а мы Арсю поищем.

– А кто вам разрешил обыски тут делать? Вон отсюда! – Сергей Ильич вскочил на ноги и загородил дверь в столовую.

– Сволочь ты после этого! – взорвало Каргина. – Пойдемте, казаки. Глядеть на эту трусливую стерву тошно.

– Я тебе эту «стерву» попомню! Я тебя проучу! Станичному пожалуюсь, в суд подам! – загремел Сергей Ильич и, увидев, что Никифор собирается идти вслед за казаками, приказал ему сидеть дома.

– Пошел ты к черту, из-за тебя теперь нам проходу не дадут! – злобно прокричал Никифор и, сорвав со стены берданку, побежал на улицу.