Студеной звездной ночью Одиннадцатый партизанский полк пришел на Онон в поселок Куранжинский. В поселке жили казаки-скотоводы, многие из которых имели большие табуны лошадей, стада крупного рогатого скота и целые тучи овец неприхотливой монгольской породы. Большинство куранжинцев ходило в белых, и теперь самые непримиримые и богатые откочевали в Монголию, бросив все, что нельзя было угнать или увезти с собой. Лучшие в поселке дома стояли с наглухо заколоченными ставнями и дверьми, с закрытыми на замки и засовы воротами.

На бесснежных и плоских берегах Онона, под холодными равнодушными звездами властвовал беспощадный пятидесятиградусный мороз. Вдоль реки лежала серебристая туманная полоса, никли оцепеневшие от стужи низкорослые тальники. Разбуженные шумным вторжением конницы неистово и хрипло лаяли собаки. То тут, то там нетерпеливо барабанили в ворота и ставни кулаки и приклады, вспыхивали в заледенелых окнах огни.

Растекаясь по широким темным улицам, партизаны в первую очередь занимали жилые дома, где можно было обогреться и переночевать в тепле. Прежде чем позаботиться о себе, смертельно уставшие, продрогшие люди спешивались, принимались искать пристанища для лошадей. Они заводили их во все свободные от скота плетневые повети и бревенчатые стойла, в пустующие зимовья и завозни. Потные, до предела вымотанные тяжелым трехсуточным переходом кони понуро ежились и дрожали. Их заботливо укрывали попонами, рогожами, холстинами и потниками. Прямо под ноги кидали им большие охапки хрусткого сена, целые ометы которого стояли в сенниках убежавших богачей.

Устроив лошадей, закутанные в тулупы и дохи, неуклюжие и неповоротливые люди, задевая оружием косяки и колоды, начали вваливаться в просторные, хорошо натопленные дровами дома, в тесные бедняцкие избушки, которые отапливались заготовленными с лета кизяками. Всю зиму стоял в тех кособоких и подслеповатых избушках неистребимый запах навоза, мохнатый иней серебрился в углах, дуло холодом из-под щелистых полов.

Всем куранжинцам пришлось крепко потесниться в ту суматошную ночь. В белых клубах холода лезли к ним с надворья все новые и новые постояльцы. Скидывая с себя тулупы и дохи, они сваливали их в кучу и у порога и, не расставаясь по давней привычке с винтовками, располагались где придется. Стужей веяло от их одежды, от заиндевелых усов и бород, от настывших винтовок и патронташей. Они обрывали с усов ледяные сосульки, потирали рука об руку, переговаривались застуженными голосами, кашляли и сморкались. У многих во время перехода были сильно обморожены скулы и щеки. На них пылали теперь малиновые пятна, гноилась и слезала струпьями кожа.

Отогреваясь, угрюмые и суровые люди доставали кисеты, закуривали. С каждой новой затяжкой лица их делались более приветливыми и добродушными, и хозяева перестали страшиться своих нежданных гостей. Старухи и ребятишки полезли спать на печки и запечные лежанки, бабы и девки теснились в кутных углах, ставили самовары, нарезали ломтями мерзлый хлеб, бренчали посудой.

Но мало кто дождался горячего, круто заваренного чая. Всего дороже был теперь партизанам сон. Разомлев от тепла и духоты, от кислого запаха прелой овчины, шуб и тулупов, унтов из собачьих и козьих шкур, сваливались они где попало и засыпали мертвецким сном, положив под голову папаху, мохнатые рукавицы или жесткий патронташ.

До утра горели во всех домах настенные лампы с убавленным светом, сделанные из картошки с пенькой ночники и сальные свечи. Не зная, где притулиться, шепотком переговаривались в кухонных углах хозяева. А на застланных соломой и половиками полах, на лавках и под лавками спали вповалку партизаны. Спали, не сняв с себя прожженных и простреленных шинелей, зеленых замызганных стеганок. Спали спокойно и сладко, как малые дети, или ворочались с боку на бок, храпели, стонали и вскрикивали во сне. Тусклый свет падал на красноватые обветренные лица, на черные, русые, на чубатые и стриженные под машинку головы, на усы и бороды любого калибра и цвета, на отпотевшие стволы винтовок, медные головки шашек. Воздух, которым они дышали, становился все более тяжелым и зловонным.

Штаб полка занял дом в центре поселка. Дом был с высокой, рубленной в паз завалинкой, с тесовой крышей над воротами и калиткой. На обращенной к улице стороне его было шесть закрытых на белые ставни окон.

Хозяевами просторного дома оказались старик и старуха с нерусским обличьем и их молодая невестка. Когда Роман и Егор Кузьмич, переступив высокий порог, вошли в кухню, в переднем углу горела настенная лампа, а на стене в кути – сальная свечка в медном подсвечнике с ручкой. Маленькая, вся в черном старуха стояла, прислонившись спиною к русской печке со ступенчатым, сужающимся кверху дымоходом. Пытливо и настороженно разглядывала она незваных гостей. Одетый в темную косоворотку старик сидел с поджатыми под себя ногами справа от входа на приделанной к печке лежанке. В зубах у него была трубка, в руках замшевый кисет с табаком. Статная и полногрудая невестка стояла у двери, ведущей в чистую половину дома. Прикрывая рот кончиком накинутого на плечи полушалка, она сладко зевала спросонья. С заспанных щек ее не сошел еще розовый румянец. Была она теплая и сдобная, с размывчивой поволокой в больших равнодушных глазах.

Роман поглядел на нее, и у него жарко встрепенулось сердце, пропала усталость.

– Здравствуйте, хозяева! – с несвойственной резвостью поздоровался он и любезно добавил: – Простите за беспокойство.

– Мое почтенье! – нелюдимо буркнул себе под нос старик, делая вид, что всецело занят своей увесистой трубкой.

– Здравствуйте, здравствуйте, служивые, – не сказала, а пропела старуха. – Милости просим.

Веселый сочный голос Романа заставил невестку выпрямиться, вскинуть голову. Она поняла, что закутанный в неуклюжую доху военный, голосистый, как молодой петух, хотел ей понравиться. И пока Роман раздевался, она не сводила с него вкрадчиво-томного, хмелем ударившего в его голову взгляда. И он окончательно перестал быть самим собой.

– Заколели, однако? – спросила старуха. – Стужа-то в степи несусветная. Наш мужик третий день нос на улицу не кажет, – показала она на старика. – А вы все ездите да ездите, и угомон вас не берет. Какие же вы будете?

– Красные, бабушка, красные! Теперь других не найдешь. Были, да все вышли.

– Я так и думала. Белые здесь еще по теплу проходили. Командир у них немец, а солдаты – сплошь одни мунгалы… Чаем-то вас поить?

– Если есть готовый – можно. А нет, так не стоит и беспокоиться.

– Готового нет, самовар ставить придется.

– Тогда не надо. Разрешите нам где-нибудь свернуться и поспать, – отвечал ей чересчур любезный и предупредительный Роман, не переставая поглядывать на невестку.

– Тогда проходите в горницу… Проводи, Зоя, гостей, – приказала старуха невестке.

Горница оказалась большой, с шестью окнами комнатой. В ней ярко горела висячая лампа с белым абажуром, маслянисто блестел крашеный пол, на окнах висели тюлевые шторы. Справа от порога стояла двухспальная деревянная кровать с точеными головками. Она была застлана желтым плюшевым одеялом с полосатыми тиграми. На ней высилась целая башенка из подушек в разноцветных наволочках. Над кроватью висел коврик с вытканными на нем горами, лесом, с зубчатым замком вдали и с пасущимися оленями на переднем плане.

Слева от порога стояла круглая печка-голландка. От печки шла к переднему простенку перегородка, отделявшая примерно третью часть комнаты. Она была оклеена голубыми в полоску обоями. Вход за перегородку прикрывали портьеры темно-красного цвета. В горнице еще была божница с целой дюжиной мерцавших золотом икон, китайское зеркало на стене, диван и круглый стол, застланный махровой скатертью.

– Где прикажете располагаться, Зоя?.. Кстати, как вас по батюшке?

– Федоровна, – рассмеялась она. – А спать укладывайтесь один на кровать, другой на диван.

– Мы можем и на полу ночевать, народ мы простой. Неудобно вас кровати лишать.

– Это не моя кровать, свекровкина. Она и без нее обойдется. Спать у нас есть где…

– А где же вы спите? Или это секрет?

– Это вам знать ни к чему, – строго ответила Зоя и стала разбирать кровать, чтобы постелить Егору Кузьмичу на ней, а Роману – на диване.

В это время Егор Кузьмич вышел на кухню, чтобы взять из кармана полушубка трубку и кисет. Роман тотчас же спросил Зою:

– Где же вы все-таки спите?

– Экий скорый! – уже без всякой строгости сказала она и в шутку ударила Романа думкой в вышитой красными нитками наволочке. – Спокойной ночи вам! Вон там на столе свечка, а лампу потушите сами. – И она удалилась в кухню, столкнувшись в дверях с Егором Кузьмичом.

– Ну как, договорились? – усмехнулся Егор Кузьмич. – Аппетитная бабенка. Я бы и то маху не дал.

– Я не жеребчик… чтобы на всех без разбору кидаться, – притворно обиделся Роман. – Ложись давай. Я сейчас лампу потушу…

Роман еще не уснул, как за перегородкой чуть слышно скрипнула кровать. «Это она! – словно пронизанный током, подумал Роман и присел на диване. – Я и не слыхал, как она туда прокралась… Рискнуть, что ли? А если закричит? Тогда позору не оберешься. Пусть спит, черт с ней! Если долго здесь простоим, никуда не денется. Недаром думкой меня ударила…»

Проснулся Роман поздно. На его трофейных часах уже было одиннадцать часов утра. Он встал, оделся и вышел на кухню. Старуха что-то стряпала в кути. Старик по-прежнему сидел на лежанке с поджатыми под себя ногами. У него было широкое, изжелта-смуглое лицо с большими скулами, с приплюснутым носом. В уголках его косо поставленных глаз скопился гной, лишенные ресниц веки были припухшими и красноватыми.

– Что у вас с глазами, дедушка? – спросил Роман, подходя к умывальнику у порога.

– И сам не знаю что. Тускменными стали, нитку в иголку ни за что не вдерну. А на холод выйду – слезы из них текут и текут.

– Может, тебя нашему фельдшеру показать? Он у нас опытный. Две войны отвоевал.

– Если будет ваша милость, пожалуйста. Мы уж его отблагодарим.

Роман и Егор Кузьмич завтракали, когда в кухню вошла закутанная в пуховый заиндевелый полушалок раскрасневшаяся на морозе Зоя. При свете дня она показалась Роману еще более красивой, чем ночью. Глаза ее оказались золотисто-карими, щеки полными и тугими, а фигура еще более статной. От нее так и веяло здоровьем, свежестью молодого и сильного тела.

– Как есть все ваши партизаны на улицу высыпали. Гоняла я скот на прорубь, так едва протолкалась, – сказала она, весело улыбаясь.

– С чего это они? В бабки, что ли, катают? – спросил Роман, не переставая глядеть на Зою.

– На дом атамана Семенова глазеют. Он ведь здешний рожак-то. Разве вы об этом не знали?

– Это правда?

– Правда, правда! – подтвердили старик и старуха. – Здесь у него и деды и прадеды жили. Тут у нас Семеновых-то целых семнадцать дворов. И мы тоже Семеновы. Хоть и дальние, а родственники атаману. Вот живем теперь и боимся, что всем за него ответить придется. Слыхал я разговор, что нас отселять будут. Правда это или нет?

– Не знаю, дедушка. Только вряд ли. При чем же здесь вы-то, если сами ни в чем не виноваты?

– Да похоже, что тоже виноваты. Сын-то мой у атамана служил. Теперь где-то за границей мыкается, ежели не убили…

– Он кто, рядовой или офицер? – построжавшим голосом спросил Роман, отвернувшись от Зои.

– Старшим урядником был во Втором казачьем.

– Раз урядник, тогда дело проще, – сказал Роман и спросил Егора Кузьмича: – Пойдем, что ли, посмотрим на атамановское гнездо?

– Пойдем, пойдем! – согласился Егор Кузьмич.

Большой и унылый семеновский дом стоял с проржавленной от старости железной крышей, с заколоченными серыми ставнями, с разломанным палисадником у окон.

Подойдя к партизанам, столпившимся у дома, Роман поздоровался, спросил:

– Что тут происходит, товарищи?

– Да вот разглядываем атамановский дом, – широко оскалился бородатый и дюжий партизан в черном полушубке. – Глядим, откуда эта гадина выползла на божий свет.

На одной из ставней уже кем-то был прибит подковными гвоздями кусок бересты, а на нем написано углем: «Здесь родился палач Забайкалья Гришка Семенов».

Партизаны читали надпись, глазели на дом, возбужденно переговаривались:

– И домишко-то не ахти какой. Многих похуже будет. А говорят, большой богач был…

– Каменный дом в Чите имел. Табуны свои в Монголии пас.

– В такой поганой дыре он только и мог родиться. Тут такие сволочи жили, что и на монголах с бурятами верхом ездили, и своих батраков тухлыми кишками кормили.

– Сжечь бы этот дом к чертям, пустить золу по ветру.

– Зачем это?

– Чтобы глаза не мозолил, души не растравлял.

– Ни к чему это. Дом теперь кому-нибудь да сгодится… Надо вот взглянуть, каков он внутри.

– Кто мастер доски отдирать? – спросил тогда Роман. – Надо в этом змеином гнезде побывать.

Несколько услужливых молодцов тут же выхватили из ножен шашки и начали отдирать прибитые к ставням доски. Другие открыли ворота. Толпа устремилась в большую пустынную ограду с журавлем колодца в глубине.

Входная дверь оказалась на замке. Замок моментально сбили где-то найденной кувалдой и, подталкивая друг друга, хлынули в дом. В обметанных инеем и почерневших от сырости комнатах не было почти никакой мебели. На кухне оставалась только русская печь с облупившимися боками и простой некрашеный стол. В коридоре стоял деревянный, серый от пыли диван и помятая железная печурка. В шестиоконном зале валялись обломки столов и стульев, деревянная кровать и черный шкаф. На одном из простенков осталась никем не тронутая, серая от пыли и копоти картина в раме, но без стекла. Никто не мог разобрать, что было на картине.

Тогда картину сняли, очистили от пыли и увидели, что она изображала какой-то бой. Густая колонна русских солдат с решительными и серьезными лицами шла в атаку со штыками наперевес. Перед ней панически разбегались в разные стороны маленькие и скуластые солдаты с узкими глазами, в белых гетрах и фуражках с желтыми узенькими околышами. Впереди атакующей колонны шли два офицера с опущенными к правой ноге кривыми шашками. Между ними шагал с поднятым крестом в руке косматый и дюжий поп в черной рясе.

– Это наши японцев атакуют. На прорыв идут.

– Сразу видно, что полягут, а не сдадутся…

– Дешевенькая картина-то, а правильная!

– Ух и попище! Глаза, как у филина. Сразу видно, что идет, а душа в пятках, – шумно делились своими впечатлениями склонившиеся над лубочной картиной партизаны.

– А ведь под ней что-то написано, братцы!

– Ну-ка, прочитай, товарищ Улыбин, что там такое.

Роман наклонился над картиной и громко, чтобы слышали все, прочитал печатную надпись:

– «Лихая атака Пятого Восточносибирского стрелкового полка под городом Тюренченом. Впереди колонны командир полка полковник Цербицкий, подполковник князь Микладзе и полковой священник отец Иван Щербаков, павший смертью храбрых на поле боя».

Партизаны невольно приумолкли. Какой бы там ни был этот дурно нарисованный поп, а погиб он в бою с теми же самыми врагами, с которыми сражались и они за русскую землю, за советскую власть.

– Вон, значит, какими картинками любовался атаман! – сказал кто-то.

И тотчас же ему возразил другой:

– Любоваться любовался, а сам японцам со всеми потрохами продался. Вот оно как бывает в жизни. Продал человек родину, себя продал только за то, чтобы носить золотые погоны да на нас, грешных, верхом ездить.

– Теперь отъездился! – крикнул молодой веселый голос, и партизаны двинулись прочь из дома, сталкиваясь в дверях с прущей навстречу новой толпой. Всем было интересно поглядеть на дом, где родился Семенов.

Вечером весь полк мылся в банях.

Роман и Егор Кузьмич вволю напарились в жарко натопленной Зоей бане, переоделись в чистое и почувствовали себя необыкновенно легко и приятно. Старуха и Зоя нажарили им целый противень баранины, заставили стол домашней колбасой, холодцами, солеными огурцами, капустой, шаньгами и калачами. А старик расщедрился и достал из подполья запотевшую двухлитровую банку китайского спирта. Было ясно, что хозяева стараются на всякий случай задобрить партизанское начальство. Но отказать себе в удовольствии Роман и Егор Кузьмич не захотели. Они основательно подвыпили, поужинали, а потом долго разговаривали со стариком и старухой. Зоя в разговоре участия не принимала. Но Роман все время ловил на себе ее взгляды. И когда глаза их встречались, он многое угадывал в ее карих, словно медом смазанных глазах. Сперва они были настороженными и застенчиво пугливыми. А после первой рюмки, которую уговорили ее выпить, стали томными и доверчиво покорными. Потом они были безрассудно смелыми и нетерпеливыми глазами вдоволь натосковавшейся в одиночестве вдовы.

В полночь, когда подгулявший Егор Кузьмич пускал переливчатый храп, Роман присел на диване, прислушался и потихоньку поднялся. Осторожно ступая ногами в шерстяных чулках, прокрался к входу за перегородку. С бьющимся сердцем проскользнул туда и облегченно вздохнул.

– Кто это? – приглушенно вскрикнула Зоя.

– Я, Зоенька, я!.. Ничего не вижу. Где ты?

– Тише ты, ради бога… Услышат…

И тут Роман наткнулся на ее протянутые руки. Это были жаркие, ищущие, нетерпеливые руки. Порывисто и крепко обвились они вокруг шеи Романа. Припав головой к его груди, Зоя неожиданно забилась в беззвучных рыданиях.

– Ну чего ты, Зоя? – спрашивал, целуя ее, Роман.

– Ничего… Смеяться-то хоть не будешь потом?

– Да разве над этим смеются?.. Зоенька…

Только после вторых петухов ушел Роман от Зои, чувствуя во всем теле давно не испытываемую легкость и бодрость. Всю свою нерастраченную страсть и нежность самозабвенно отдала ему Зоя, ничего не требуя взамен.

И пока стояли в Куранже, Роман ни разу не вспомнил про Ольгу Сергеевну. Но зато не раз вспоминал о покойной Дашутке, на которую походила Зоя. По ночам, когда Зоя блаженно спала у него на руке, улетали его мысли в прошлое, то на козулинскую мельницу, то на заимку, где он напрасно добивался Дашуткиных ласк, и тогда ему хотелось плакать. Плакать от жалости к себе и своей первой, мучительно горькой и чистой любви.