В синем холодном мареве садилось за увалы на западе красное солнце. Тускло розовела нежилая бесприютная степь. Все слабей и реже становились порывы затихающего ветра, а мороз крепчал.

Восемьдесят шестой разъезд до отказа запрудила партизанская конница. Весь корпус Кузьмы Удалова собрался там. Всюду стояли низкорослые заиндевелые лошади. Неприхотливые и выносливые, привязанные к чему попало, терпеливо дожидались они, когда позаботятся о них весело возбужденные, без вина хмельные хозяева.

Все теплушки и вагоны были битком набиты. Но еще больше народу находилось под открытым небом. Люди жгли костры, растаскивая на дрова пожарный сарай, разбитые вагоны и остатки жалких изгородей. Чумазые, насквозь прокопченные дымом бездомных ночлегов в степях, толпились они у костров, угощали друг друга махоркой и трофейным спиртом, шумно разговаривали.

У самого большого костра белозубый, черный от грязи и копоти парень в расстегнутой телогрейке залихватски наигрывал на гармошке буйную плясовую. Словно смазанные маслом, блестели его карие лихие глаза. Он то и дело блаженно закатывал их, притопывал и присвистывал, откидывался назад и бессильно ронял свою голову на истерзанную охрипшую гармонь. А перед ним носились вприсядку сразу три человека. Это были низенькие, упругие, как мячи, крепыши. На одном из них были широченные синие штаны и красный кумачовый кушак с кистями. На другом огромная, то и дело наползающая на глаза барсучья папаха с алым верхом, овчинная безрукавка и белые, с вишневыми разводами, валенки. Третий, затянутый в скрипучие кожаные ремни, был в меховой офицерской куртке с отороченным мерлушкою стоячим воротником. Желтый с золотым позументом башлык развевался у него за спиной.

– Давай, Никула, давай!

– Жми, золотая сотня!

– Не подгадь, шестой эскадрон! – подзуживала их криками собравшаяся вокруг толпа бойцов в дохах, шубах, полушубках и прожженных, замызганных шинелях английского, американского и японского образцов.

Вдруг со стороны границы донесся заливистый гудок паровоза. Это было так неожиданно, что гудок сразу привлек к себе внимание всех, кто услыхал его. Люди глянули в ту сторону и увидели медленно подходивший к разъезду поезд. Он состоял из трех пульмановских вагонов. На паровозе развевались два белых флага. По обе стороны от него гарцевали на конях бойцы с заставы. Хватаясь на всяким случай за оружие, партизаны начали расходиться с путей.

Попыхивая дымком и белым паром, паровоз остановился на первом пути. К нему поспешил в сопровождении полковых командиров командир корпуса Кузьма Удалов в белой папахе и расстегнутой медвежьей дохе с красной подкладкой.

К Удалову подскакал начальник заставы. Круто осаживая коня, доложил:

– Японская делегация, товарищ комкор!

– Какая такая делегация? Что им тут надо?

– А черт их знает! Раз приехали, сами скажут…

Из первого вагона стали выходить японские офицеры в крытых зеленоватым сукном бекешах с желтыми меховыми воротниками, в пушистых лисьих шапках и коричневых перчатках-крагах. Все были коренасты и низкорослы. Добрая половина из них щеголяла в роговых очках.

– Кто здесь старший воинский начальник есть? – спросил у партизан по-русски офицер с погонами полковника на плечах. Все слова он выговаривал отчетливо и чисто, но фразы строил на непривычный для русского слуха манер.

Ему указали на Удалова. Он приблизился к нему строевым шагом, стукнул каблуками меховых сапог и вскинул руку под козырек:

– Японской императорской армии полковник Камацабура! Кого видеть честь имею?

– Командир партизанского корпуса, – пробасил насупленный Удалов. – Что вам угодно, полковник?

– Мы делегация японской армии есть. Нам установить с вами контакт поручено. Наше командование имеет интерес узнать, какие ваши части на границу прибыли.

– Вот еще новости! – сердито буркнул Удалов. – С какой это стати партизаны должны отчитываться перед вами?

– Японское правительство договор о перемирии с правительством ДВР подписать честь имело. В настоящее время оно удостовериться желает, какие части ему на границе противостоят – регулярная армия или партизанские формирования.

– Вон какая вас забота гложет! – улыбнулся Удалов. – Тогда не возражаем. Проверяйте! Только сперва предъявите ваши полномочия.

– Пожалуйста, господин генерал! – подал ему свои документы со сладкой улыбкой полковник и почтительно поклонился.

Не умевший читать и писать, Удалов оказался в затруднительном положении. На щеках его выступил бурый румянец. Он взял поданную полковником бумагу, мучительно соображая, что делать, чтобы не показать господам офицерам свою неграмотность. Замерли, потупились, переживая за него, командиры и бойцы.

– Адъютант! – вдруг рявкнул Удалов. – Я свои очки в штабе оставил. Лети немедленно за ними. Без очков я ни бельмеса не вижу. – И он так свирепо глянул на своего адъютанта, что тот моментально кинулся бежать.

– Придется подождать, полковник, – сказал он японцу. – Я без очков как без рук. – Но увидев в глазах его понимающую усмешку, тут же переменил решение. – А впрочем, ждать не будем. Товарищ Улыбин! Прочитай нам мандат господ уполномоченных.

– Слушаюсь, товарищ комкор! – подскочил к нему Роман, довольный тем, как ловко Удалов вывернулся. Взяв у него бумагу, он стал читать:

– «Командованию красных частей войска Восточной Российской окраины, с русской территории выбывших.

На предъявителя сего полковника японской армии Камацабура и офицеров, к нему прикомандированных, возлагается установление контакта с командованием революционных сил. Ему и сопровождающим его лицам выяснить надлежит, как правительство ДВР условия нашего с ним перемирия соблюдает. Дабы он свою миссию успешно выполнить мог, просьба ему полное содействие оказать.

Отказ в содействии наше правительство как недружелюбный и нелояльный акт рассматривать будет со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Командующий японской экспедиционной армией генерал-лейтенант Оой.

Начальник штаба армии генерал-майор Кабаяси. г. Маньчжурия, 22 ноября 1920 года».

– Выясняйте, выясняйте! Это можно. Этого мы не боимся, – согласился Удалов. – Что вам для этого нужно?

– Беседа с солдатами и офицерами, осмотр вооружения.

– Валяйте, смотрите! Ничего от этого не переменится. Вы и без того знаете, какое у нас оружие, – заключил Удалов и в это время увидел проталкивающегося к нему адъютанта, посланного за очками, которых в корпусе никто не носил. Он так поглядел на адъютанта, что тот немедленно нырнул в толпу и больше не попадался ему на глаза.

Получив разрешение Удалова, полковник поблагодарил и что-то по-своему сказал офицерам. Вынув из полевых сумок блокноты и самопишущие ручки, они рассыпались среди партизан. По-русски офицеры разговаривали гораздо лучше своего полковника, и отдельным партизанам, на которых они остановили свой выбор, пришлось отвечать на сотни самых разнообразных вопросов.

– Ну, Ромка, веди показывай, каких ты баб в плен забрал! – обратился Удалов к Роману. – Где они у тебя обретаются?

– В таможне, товарищ комкор! Больше некуда было их сунуть.

Беженки, поселенные в комнате таможенного досмотра, сидели на своих узлах и чемоданах, переговаривались, втихомолку плакали.

– Здравствуйте, гражданки! – поздоровался Удалов.

– Здравствуйте! – вразброд ответили беженки.

– Это командир Первого Забайкальского партизанского корпуса товарищ Удалов, – представил его беженкам Роман. – Товарищ комкор зашел, чтобы узнать, как вы живете.

Сказав это, Роман стал искать глазами Ольгу Сергеевну. Она не выходила у него из головы. Увидел ее в самом дальнем углу. Она сидела на чемодане с укутанными одеялом ногами, грустная и ко всему безучастная.

– Просьбы или жалобы, гражданки, имеются? – спросил молодцевато приосанившийся Удалов.

– Жалобы? – горько рассмеялась хорошенькая брюнетка. – Какие же могут быть жалобы в нашем положении? Живы и слава богу… Скажите, вопрос вам задать можно?

– Можно. Задавайте хоть сто вопросов.

– Скажите, что вы намерены с нами делать?

– Как только будет возможность, отправим в Читу.

– Под конвоем, как пленных?

– Нет, просто как беженок. Какие вы к лешему пленные. Вы ведь с нами не воевали. Дадим вам одного-двух сопровождающих и хватит.

– А там что с нами будет?

– Там – вольному воля, красавицы. Кто захочет работать – работу дадут, кто замуж пожелает – жениха подыщут, – пошутил радостно возбужденный от присутствия множества молодых и красивых женщин Удалов.

– Отпустили бы лучше нас за границу, чем такое говорить.

– Ну нет! Этого мы ни за что не сделаем. Такие симпатичные и пригожие гражданки нам и самим нужны. Грех отдавать вас в чужие руки… Ты их, товарищ Улыбин, в обиду не давай. Обеспечь по возможности продуктами и топливом, чтобы они худым словом нас не поминали.

– Слушаюсь! – козырнул Роман, удивленный словами неулыбчивого, чаще всего сурового комкора.

– Ну, счастливо оставаться, гражданки. Познакомились и ладно. Рад бы с вами подольше потолковать, да некогда, – сказал Удалов и направился к выходу.

На крыльце он весело рассмеялся, хлопнул Романа тяжелой рукой по плечу:

– Молодец, Ромка! Это тебе клад в руки достался. Я, однако, к этой курчавой, пожалуй, подкачусь. Как ты на это смотришь – стоит?

– Стоит-то стоит, да как это сделаешь?

– Это пусть будет уж моя забота. Мне эти курчавые смерть как нравятся. Кто она, по-твоему, – цыганка или еврейка?

– Не знаю, – улыбнулся Роман. – Только ты, товарищ комкор, шибко не облизывайся. Если не хочешь разговоров наделать, выбрось этих баб из головы.

– За кого ты меня принимаешь? – проворчал Удалов. – Стану я каких-то разговорчиков бояться. Я в монахи не записывался… Ладно, проваливай! Я тут один похожу да подумаю, как сделать, чтобы все было чинно и благородно.

Оставив Удалова, Роман направился вдоль по перрону, гадая, что может предпринять упрямый, не привыкший ни от чего отступать комкор.

Неподалеку японский офицер разговаривал с Прокопом Носковым, бывшим мунгаловским поселковым атаманом. Аккуратно одетого и всегда подтянутого Прокопа офицер облюбовал за простодушное выражение на круглом мясистом лице, за пышные фельдфебельские усы.

– Какой вы части? Где стоите? – допытывался дотошный и въедливый японец, казавшийся подростком рядом с рослым Прокопом.

– Партизанской части, известно. Стоим сейчас на разъезде, а где завтра будем, про то вилами на воде писано.

– Вилами? На воде? – удивился японец и тут же спросил: – А кто ваш командир?

– Вот наш командир! – обрадовался Прокоп, увидев Романа. – Ты у него и спроси, господин хороший, кто мы и откуда, где стоим, куда собираемся.

Роман подошел, спросил в чем дело.

– Я беседую с вашим унтер-офицером, – заносчиво ответил офицер.

– Это не унтер, не солдат, а партизан, как и все мы, – ответил Роман, а потом спросил: – Зачем вы пытаетесь выведать военные секреты? Отвечать он не имеет права.

Ни один мускул не дрогнул на скуластом и желтом лице японца. Он оглядел Романа с ног до головы высокомерным взглядом и, не отвечая на вопрос, спросил:

– Вы офицер?

– Сроду не был.

– Участвовали в войне с Германией?

– Не довелось. Мой год не призывался.

Неожиданно японец протянул ему руку, представился:

– Член японской наблюдательной комиссии капитан Судзуки. С кем имею честь разговаривать?

– С командиром партизанского полка. Фамилия моя Улыбин, – в свою очередь представился Роман.

– А, Улыбин! Очень приятно. Командир Одиннадцатого полка, да? – рассыпался в притворно-радостной улыбке японец и вдруг спросил: – Вы доброволец или мобилизованный?

– У нас мобилизованных нет, у нас все добровольцы.

– Ага, добровольцы! А есть ли среди вас офицеры русской армии?

– Есть, только очень мало. Всего один офицер полком командует.

– Вы имеете в виду сотника Чугуевского, командира Пятого полка? – сразив Романа своей полной осведомленностью, улыбнулся снова Судзуки. – А кто у вас командующий?

– Думаю, это вам и без меня известно, – оборвал его Роман. – Вам уже давно ясно, что мы партизаны. Что же вы одно и то же без конца спрашиваете?

– Хорошо, хорошо… Еще пара вопросов. Вы большевик?

– Нет, я анархист, – соврал Роман.

Судзуки заликовал:

– О! Анархист!.. Это серьезный народ, не правда ли? Черное знамя, бомбы и маузеры, море русской водки, хорошенькие дамы. А самое главное – лозунг: «Анархия – мать порядка», да? Хорошо, очень хорошо!.. А скажите, пожалуйста, где вы живете? У вас нет ни городов, ни казарм, а войска много.

– Где придется, там и живем, – решив окончательно отвязаться от Судзуки, ответил резко и грубо Роман. – Извините, мне некогда…

Он откозырял японцу и ушел.

Только поздно вечером японская делегация убралась с разъезда, вдоволь поорудовав, пока было светло, самопишущими ручками. Провожавшему их Удалову полковник Камацабура подарил на память свою фотографию и пригласил его в будущем, если представится случай, посетить его в Японии, в его родовом поместье.

– Там мы будем пить вино, как друзья, будем вспоминать, как джентльмены, минувшие дни и битвы… где хорошо узнали друг друга, – закончил он с присущей неискренности притворной и лицемерной улыбкой.

Проводив их, Удалов сказал Роману:

– Ни черта я, брат, с этими бабами не придумал. Негде тут погулять с ними. Придется это дело пока оставить.

Скоротав на разъезде студеную и не очень веселую ночь победы, партизанские полки двинулись назавтра утром ускоренным маршем на север и запад, в жилые места. На разъезде осталась прибывшая под утро пехота с пушками и пулеметами.

Перед выступлением Роман пошел попрощаться с беженками. Сделал он это, чтобы еще раз повидать Ольгу Сергеевну.

Беженки только что встали. Одни умывались и причесывались, другие растапливали плиту. Было их гораздо меньше, чем накануне, не оказалось ни Ольги Сергеевны, ни курчавой брюнетки Розы.

– Доброе утро! – приветствовал их Роман. – Вот зашел попрощаться, уходим мы с разъезда. А вас будто меньше стало? Где же остальные?

– Как, вы ничего не знаете? – удивилась женщина, рассказавшая ему, кто такая Ольга Сергеевна. – Под утро к нам пришли, разбудили всех и начали проверять документы. Потом одних оставили, других угнали. По-видимому, тех, кто показался наиболее подозрительными, решили отправить на запад в первую очередь. Перхурову, знаете ли, самую первую от нас отделили…

Сразу беженки перестали интересовать Романа. В своем сердце вдруг он ощутил какую-то странную пустоту и скуку. Ради приличия он с минуту поговорил с женщинами, все время размышляя над тем, кто это и зачем куда-то погнал наиболее молодых и красивых беженок. Решил, что сделали это сотрудники Особого отдела корпуса.

– Ну, стало быть, так надо, – сказал он и стал прощаться. – Прощайте, гражданки. Не поминайте, как говорится, лихом. Желаю, чтобы все для вас хорошо кончилось.

– Прощайте! На вас мы не в обиде. Обошлись с нами по-человечески, – ответили беженки, и он ушел от них расстроенный и огорченный.

Удалов со своим штабом остался пока на разъезде. Он решил оттуда уехать поездом прямо на станцию Борзя, в окрестностях которой должны были разместиться полки его корпуса. Верхом на коне провожал он покидающих разъезд партизан.

Когда ехавший впереди своего полка Роман, отсалютовав Удалову шашкой, проезжал мимо него, тот крикнул:

– Улыбин! Проводишь полк, вернись ко мне!..

Роман вывел полк на дорогу и вернулся. Удалов встретил его с веселым и хитрым смешком, а потом сообщил:

– А я, паря, ловкую штуку с этими бабами отколол. Я их штук двадцать в свой эшелон приказал доставить. Послал моих ребят и наказал им для виду проверить у беженок документы, а потом самых молодых и красивых доставить в соседний с моим вагон. Это я из-за курчавой постарался. В дороге я найду способ познакомиться с ней поближе и показать себя. Жалко, что ты уезжаешь. Мы бы и тебе подходящую нашли и гульнули с ними так, чтобы небу стало жарко.

– Ну и ловкач! – позавидовал Роман. – Не мог мне раньше сказать. Оставил бы я полк на Матафонова и прокатился бы с вами.

– Ничего, твое от тебя не уйдет. Расквартируешь полк и сразу же лети ко мне в Борзю. Я этих красоток до твоего приезда у себя задержу.

– Только ты, Кузьма, поосторожней с ними.

– Не бойся! Сделаю так, что все будет шито-крыто. Ни один комар носа не подточит, – заверил его Удалов.

Но Роман знал, что Удалов только утешал его. Беженок задержать ему у себя не придется. Пока Роман выберется в Борзю, их уже отправят в Читу, а оттуда в Россию. Роман помрачнел, скучным голосом простился с Удаловым и поскакал догонять свой полк.