Очень много воров и жуликов проезжало мимо нашего малозаметного города во дни моей юности. Они ехали из Москвы и Ленинграда через всю Сибирь к берегам Великого, или Тихого, океана. Их манил нарядный и богатый Владивосток. А мы ловили их или старались поймать. На вокзал трижды в день выходили наши агенты с коллекцией фотографий, присланных из разных городов, где уголовным розыскам удалось запечатлеть физиономии преступников. И я нередко в мои семнадцать лет приезжал на вокзал и вглядывался в лица вновь прибывших в наш город или проезжающих мимо. Вдруг мне удастся поймать крупную птицу. Я приезжал сюда не реже двух раз в неделю. Но ярче всего мне запомнился один случай.

Было это поздним вечером ранней осенью.

Накрапывал мелкий нудный дождь.

В разбитых сапогах я месил слякоть на перроне, поджидая экспресс Столбцы – Маньчжурия. Крупные аферисты всегда едут в этом поезде. И вот поезд подошел. Из поезда вышло множество пассажиров. Одни вышли затем, чтобы размяться, осмотреть вокзал, другие – чтобы остаться в городе.

Я стал торопливо вглядываться в лица. Но вдруг мое внимание привлекло необычное зрелище. На один вагон был наведен голубой дрожащий луч прожектора. В луче появились известные мне руководители города с букетами цветов. Навстречу им вышел рослый человек в шляпе, с крупным носом, заговоривший на незнакомом языке. И маленький человек, некто Кох, служивший переводчиком при губисполкоме, сейчас же перевел его слова.

Начались рукопожатия.

Представляя приезжему руководителей города, он Шленова – председателя горсовета – назвал мэром. Затем показал на Вацетиса, начальника ВЧК, и несколько затруднился. Наконец я услышал: «Шеф рот-жандармерии». Приезжий закивал головой. А Вацетис нахмурился.

Мне хотелось узнать, кто же этот приезжий. И мой знакомый из ВЧК, объяснивший мне, какую неловкость допустил Кох, сказал – это же Амундсен. Кто такой Амундсен, я тогда не знал.

Но я понял, что это какой-то большой человек, если его так приветствуют.

Амундсен жмурился от яркого света и старался смотреть в сторону. Мне показалось, что он взглянул на меня – взглянул презрительно. И этот взгляд запал мне в душу.

Я внезапно увидел себя глазами великого путешественника. Худенький, в замызганной кепке, в кургузом пиджаке, перешитом из шинели, с поднятым, как положено сыщику, воротником, в разбитых сапогах, я, наверно, выглядел жалким. «Какое ничтожество», – наверно, подумал обо мне Амундсен. Я был уверен, что он именно так подумал, взглянув на меня. И мне стыдно стало за свою профессию. Ну что это за дело для серьезного человека семнадцати лет – ловить воров? «Но я ведь не по собственной воле это делаю, – хотел бы я возразить Амундсену. – Я – комсомолец. Меня послали на эту работу, и вот я выполняю ее. А что же мне делать?» Я хотел бы, я мог бы многое сказать в свое оправдание, в оправдание своей профессии. Но Амундсен тотчас же отвернулся от меня. Он снова пожал руки встречавшим его и вошел в вагон.

Поезд тронулся.

На перроне Вацетис ругал Коха: «Да тебя в подвале сгноить мало, сукин ты сын, за такие слова. Да как ты смеешь меня, большевика, называть красным жандармом!» Кох оправдывался, говорил, что должность Вацетиса – новая и еще не имеет перевода на европейские языки.

Я смотрел на красный огонек, мерцавший в хвосте поезда, и продолжал свой воображаемый разговор с Амундсеном. Я, кажется, уверял его в том, что я еще стану кем-то, что он еще услышит обо мне.

А дождь все лил. Прожектор давно погас. И красный огонек, как глаз Амундсена, в последний раз подмигнул мне… Не знаю почему, но я уверен был, что мы когда-то обязательно встретимся с Амундсеном, – встретимся, когда я сделаю что-то заметное – хорошее, и тогда я ему напомню, как он презрительно взглянул на меня. Но прошло немного времени, и я узнал, что Амундсен погиб. А я так и не сделал ничего хорошего.