Когда династия Чжоу враждовала с династией Шан, за шанцев сражался прославленный герой Чжао Гунмин. Он совершил множество подвигов, даже сумел оседлать черного тигра и забросал врагов жемчужинами, которые разрывались, как бомбы. Его смогли одолеть только колдовством: сделали куклу из соломы, надписали на ней имя Чжао Гунмина, воскурили благовония и кланялись этой кукле двадцать дней, а на двадцать первый день воткнули ей в глаза и сердце шипы из древесины персикового дерева. Тут же Чжао Гунмин лишился чувств и быстро испустил дух.
Но люди помнили о нем и продолжали прославлять, поэтому Чжао Гунмина через много лет вернули из того мира, где обитют души воинов, павших в битвах. За заслуги перед народом и признанную справедливость воскрешенного героя сделали богом достатка и наделили полномочиями распределять богатства на земле, давать возможности избавляться от долгов и защищать достояние честных людей.
Во Цюань, собиратель лекарственных трав на горе Хуайшань, любил поедать ядра сосновых орешков. Все его тело обросло волосами длиной семь цуней, оба глаза были квадратной формы. Он умел летать так быстро, что обгонял бегущую лошадь[14].
По предыдущим главам могло сложиться впечатление, что религиозно-мифологическая система Китая развивалась поступательно: сначала архаика (древнейшая мифология), затем конфуцианство, затем даосизм, затем буддизм. На самом же деле, если исключить архаический период, сведений о котором почти не сохранилось, все эти традиции складывались практически одновременно – в исторической перспективе, разумеется – и сосуществовали на протяжении столетий и даже тысячелетий. Вполне естественно, что они оказывали влияние друг на друга; не менее естественно и то, что результатом этого влияния стала новая мифологическая традиция, получившая наименование «синкретической» и вобравшая в себя мотивы и сюжеты как древней мифологии, «обработанной» конфуцианцами, так и мифологий даосизма и буддизма, не говоря уже о суевериях и фольклорно-мифологических представлениях, бытовавших в народе.
Именно так возникла та китайская мифология, которую принято называть поздней и в которой органично соединились официальная государственная религия, чудеса даосов, эсхатология буддистов и «приземленные» верования простого люда.
На «практическом» уровне конфуцианство, даосизм и буддизм, так сказать, разделили сферы влияния. Конфуцианство господствовало в областях этики, семейных и социальных отношений. В нем отсутствовали мистика, магия и прочие «суеверия», что с избытком восполнялось даосизмом, который подчинил себе обряды богопочитания и поклонения бессмертным, а также мантические (гадательные) и магические ритуалы. Буддизм же, привнесший в китайскую культуру представления об аде и рае, заботился о спасении души и замаливании грехов.
На уровне же «философском» три вероучения (сань цзяо), несмотря на взаимное влияние, оставались непримиримыми противниками, каждый из которых претендовал на статус «истинной религии». Вплоть до наших дней они сохранились как самостоятельные доктрины, вопреки неоднократным попыткам «синтезировать» их идеалы. Во многих случаях эти попытки диктовались сугубо политическими, если не сказать – утилитарными соображениями: так, даосы, отвергая обвинения в ереси, утверждали, что даосизм выражает «внутренний смысл» учения Конфуция (ведь «Учитель не говорил о духах»), а буддисты по тем же причинам заявляли, что буддизм есть изложение «сокровенных основ» учения древних китайских мудрецов.
Однако известны и «концептуальные» попытки синтеза конфуцианства, даосизма и буддизма, основанные на вере в то, что «глубинный смысл» трех учений следует искать где-то вовне.
В таких «концептуальных» учениях преобладали буддийский мессианизм (связанный с ожиданием прихода будды Майтрейи – Милэ) и эсхатология, даосско-буддийское «всеобъемлющее» отношение к мирозданию и конфуцианский культ предков, суливший по окончании времен возвращение в «родную деревню Изначальной пустоты».
Главным божеством пантеона, которому подчиняются Лао-цзы и Конфуций, даже Христос и Мухаммад, такие учения провозглашали Ушэн лаому – Нерожденную Праматерь. Как сказано в средневековом трактате «Книга о собрании Драконьего цветка», прежде самого Начала не было ни неба, ни земли, ни солнца, ни луны, ни людей, ни животных, ни растений. Затем из Истинной пустоты возник Беспредельный Старый Будда, который установил небо и землю. Некая Нерожденная Праматерь следом породила Инь и Ян и двух младенцев, мальчика и девочку. Мальчика звали Фуси, а девочку – Нюйва, и они сообща породили человечество.
Среди «концептуальных» (или «нечестивых», как именовались они в официальных документах) учений наиболее известны следующие:
– Байлянцзяо («Учение Белого лотоса»), связанное с верой в будду Амитабху;
– «вегетарианская секта» Ло Цина, позднее обожествленного под именем Патриарха Ло (Лоцзу) и утверждавшего культ Истиннейшего Старого Предка Изначального Хаоса (Хуньюань чжичжэнь Лаоцзы);
– Багуацзяо («Учение Восьми триграмм»), доктрина которого основывалась на космологии «Книги перемен»;
– Сяньпяньдао («Путь прежнего Неба»), призывавшее к очищению веры от «наносов» и искажений;
– Игуаньдао («Путь всепроникающего единства»), призывавшее к исполнению посланий Нерожденной Праматери, переданных через духовного учителя – инкарнацию Будды;
– Сюаньюаньцзяо («Учение Сюаньюаня»), провозгласившее необходимость «возрождения китайского духа» и поклонения Желтому предку Хуанди (он же Сюаньюань).
Последнее учение до сих пор популярно на Тайване, как и секта Игуаньдао.
Впрочем, эти синкретические учения, как и идеологические расхождения трех религий, не оказали значительного влияния на собственно мифологию по причине своей очевидной «умозрительности».
Поздняя китайская мифология, в отличие от религии, формировалась «на улице», которая не делала различий между конфуцианством, даосизмом и буддизмом и создала «народную религию», в которой объединились разнообразные верования и суеверия, основные нормы конфуцианства во главе с культом предков и наиболее элементарные и широко доступные принципы буддизма, а также многочисленные даосские обряды.
Именно «на улице» сложился и поздний китайский пантеон, в который на равных правах вошли «историзованные» легендарные предки и бесчисленные бессмертные наряду с буддами, бодхисаттвами и лоханями. Государство приняло этот пантеон и – с характерным для Китая стремлением к упорядочиванию – разделило богов, духов и их культы на три категории: государственные, то есть официально одобренные; народные, то есть не одобренные, но признававшиеся; и непристойные, то есть подлежащие запрету и искоренению.
По замечанию Владимира Малявина, «обычно признаком „непристойности“ считалось „поклонение демонам“ или „нечестивым богам“ (яо-шэнь)». В описании позднего китайского пантеона мы будем придерживаться этой «исконно китайской» классификации.
Перечень государственных культов был достаточно обширным, а возглавляли его культы Неба, земли (то есть Поднебесной) и культ предков.
«Первосвященником» этих трех культов считался император, олицетворявший собой посредника между людьми и божествами. Как Сын Неба (Тяньцзы) он совершал жертвоприношения в пекинском храме Неба. Ритуал этих жертвоприношений в правление последней императорской династии Цин подробно описан выдающимся отечественным синологом Никитой Бичуриным (в монашестве о. Иакинф) еще в середине XIX века:
«Жертвоприношение в честь Неба совершалось обычно под Новый год – в начале весны – и в зимнее солнцестояние. Центральное помещение храма Неба – трехъярусное круглое здание (круг – архаический символ Неба. – К. К.) с куполообразной крышей – расположено в центре террасы, тоже круглой в плане, которая представляет собой три возвышающиеся одна над другой и уменьшающиеся кверху концентрические окружности. Крытая глазурованной синей черепицей крыша символизирует цвет небосвода.
Церемония жертвоприношения обычно совершалась ночью, при свете фонарей. Накануне император прибывал в храм и прежде всего направлялся во дворец поста, где проводил несколько часов в молчании, готовясь к священнодействию. По истечении поста император в синем платье поднимался на верхнюю террасу, останавливался, преклонял колено, затем совершал земной поклон перед табличкой Неба, обращался к Небу с молитвой, совершал жертвенное возлияние вина».
Также в жертву Небу приносили животных, которых сжигали в специальной жертвенной печи.
Жертвы земле приносили в день летнего солнцестояния, жертвоприношения совершались в пекинском храме Земли, который, как и храм Неба, сохранился до наших дней. Этот храм имел квадратный облик (квадрат – символ земли) и располагался на двух террасах квадратной формы, причем на нижней террасе помещались изображения священных рек и горных вершин (вспомним древнее обозначение земли в Китае – «реки и горы»).
Помимо жертвоприношения, император на священном храмовом поле проводил в начале весны ритуал первой борозды, тем самым восстанавливая плодородие почвы после зимней спячки. Только после совершения этого ритуала на севере страны приступали к полевым работам (на юге, где ежегодно получали по два и даже три урожая, это правило не соблюдалось). Императрица же совершала жертву в честь богини шелководства, супруги легендарного Желтого предка Хуанди.
В конце года император совершал обряд поклонения предкам – в храме Предков перед табличками с именами всех предков-императоров во главе с основателем династии, а в другом храме раз в десять лет он приносил жертвы в честь основателей всех предшествовавших династий.
Отправление этого культа, как и культов Неба и земли, являлось исключительной прерогативой императора, если же жертвы Небу, земле и предкам приносил обыкновенный человек, его обязанностью было пропустить наиболее существенные («сокровенные») части церемониала, иначе он рисковал совершить святотатство и разрушить сакральную чистоту ритуала, как его понимали конфуцианцы.
Безусловно, ни небо, ни земля – в силу своей абстрактности – не являлись божествами в строгом значении этого термина; скорее они выступали как первопринципы китайского мироздания, наделявшие правителя властью над Поднебесной.
Во главе же пантеона собственно божеств стояли такие фигуры, как Нефритовый император Юйди, «темный» бог Сюаньтянь, основоположники трех религий – Конфуций, Лао-цзы и Будда, легендарные первопредки Фуси, Шэньнун и Хуанди, бодхисаттва Гуаньинь и бог войны Гуаньди.
Как говорилось в главе, посвященной даосской мифологии, культ Юйди (или Юйхуана шанди) сохранял официальное признание сравнительно недолго, а в эпоху Цин был даже объявлен еретическим, однако в народе этого бога продолжали чтить как главу пантеона, и следы почитания Юйди сохранил, в частности, китайский классический роман, восходящий во многом к фольклорно-мифологическим сюжетам.
Во многих произведениях Нефритовый император называется «священным властителем Неба», как бы подменяя собой древнего Шанди, а также «всемилостивейшим», «высочайшим», «наимудрейшим» и т. д. Среди его придворных – Всевидящий глаз и Всеслышащее ухо, он обитает в небесном (или облачном) дворце с золотыми воротами, его окружают божественные военные и гражданские сановники, ему подвластны не только боги и духи, но и князья преисподней во главе с бодхисаттвой Дицзанваном.
Бога-повелителя севера Сюяньтяня (или Сюаньу) почитали прежде всего как победителя демонов, который, согласно одному сюжету, всего за неделю по поручению Юйди избавил Поднебесную от демонов и бесов. Его называли «Темным богом», ибо он олицетворял собой северный небосвод, имевший, как считалось, черный цвет с красным оттенком.
Усмирителем демонов провозглашали и бога войны Гуаньди, однако своей славой и популярностью это божество обязано не столько ратным подвигам, сколько непоколебимому следованию нормам конфуцианской морали. Кроме того, культ Гуаньди – ярчайший пример обожествления реального исторического лица; в средневековом Китае подобное обожествление сделалось едва ли не повседневной практикой (по саркастическому замечанию французского синолога Анри Масперо, почти каждый китайский бог – это в прошлом человек, обожествленный покойник).
В романе Ло Гуаньчжуна «Троецарствие» о «прототипе» Гуаньди – полководце III века Гуань Юе – говорится, что он прилетает на подмогу, как гроза, с сияющим мечом в руках. «Где конь его ступит ногой, там духи и демоны стонут», а остудить гнев Гуань Юя способен только поток вражеской крови.
Исторический Гуань Юй был знаменит тем, что, даже попав в плен и будучи приговорен к смерти, не отрекся от своего друга Лю Бэя, которому принес клятву на верность. Эта легендарная верность, вместе с другими традиционными конфуцианскими добродетелями, приписанными Гуань Юю молвой, сделалась широко известной. Императоры различных династий жаловали этому герою почетные титулы, а в 1594 году он был удостоен высочайшего в стране титула ди («государь») и звания «Помощник Неба, защитник государства».
Отсюда было подать рукой до обожествления и превращения в бога войны Гуаньди.
Хотя Гуаньди считался богом войны, как и положено обожествленному полководцу, среди его «обязанностей» преобладали мирные занятия. Этого бога почитали как покровителя литературы (по преданию, Гуань Юй любил перечитывать древнюю хронику «Весны и осени»), как защитника торговли и богатства, даже как подателя сыновей. Эти сугубо гражданские «обязанности» бога-воителя, вероятно, объяснялись тем, что в Китае – в отличие, скажем, от Японии или Европы – престиж гражданского чиновника был намного выше престижа военного.
Впрочем, возможно и другое толкование: в китайской небесной иерархии, по образу и подобию иерархии земной, каждую чиновничью должность занимали одновременно два подданных Небесного императора – чиновник военный и чиновник гражданский. Именно таким военным чиновником и был Гуаньди – во всяком случае, как бог богатства, что подтверждается существованием в китайской мифологии его гражданского альтер эго – божества достатка Биганя.
В эпоху Цин Гуаньди стал, пожалуй, самым популярным божеством народного пантеона: храмы, посвященные ему, строились по всей стране, а в деревенских кумирнях, где обычно ставили на алтарях таблички с именами наиболее важных, по мнению крестьян, божеств-заступников, имя Гуаньди практически всегда соседствовало с именами Конфуция, Лао-цзы и Гуаньинь.
О популярности этого бога говорит и тот факт, что среди китайских буддистов ходило предание о приобщении Гуаньди к «четырем благородным истинам», а даосы, с легкостью презрев очевидный анахронизм, сложили легенду о победе Гуаньди и воинства Пяти священных пиков (У юэ) над мятежным великаном Чию, мифическим противником «первого бессмертного» Хуанди (о Чию мы говорили в главе об архаической мифологии).
Не меньшее количество преданий окружало и буддийскую бодхисаттву Гуаньинь, наиболее почитаемую богиню позднего китайского пантеона. Культ этой богини, несмотря на его «чужеродность», пользовался личным благоволением императора, а в народе Гуаньинь считалась самым благожелательным среди божеств, истинной «матушкой-заступницей», индийское происхождение которой давным-давно забылось.
В романе «Путешествие на Запад» ее восхваляют как владычицу четырех добродетелей. Она прекрасна и в «ответ на каждое моленье» старается помочь страждущим, поэтому «ей молится с надеждою народ».
К культу Гуаньинь как покровительницы женщин и подательницы детей тесно примыкал культ богинь-няннян. Эти богини плодородия (в широком смысле слова), известные еще в архаической традиции и у даосов, в поздней мифологии сделались спутницами и помощницами Гуаньинь. На народных лубках Гуаньинь часто изображали в окружении няннян – «матушек», каждая из которых отвечала за здоровье того или иного органа тела или покровительствовала конкретной стадии появления на свет ребенка (свидание влюбленных, страсть, зачатие, роды).
Так, богиня Сунцзы-няннян наделяла новобрачных даром плодовитости, богиня Яньгуан-няннян предохраняла младенцев от заболеваний глаз, а богиня Цуйшэн-няннян ускоряла роды, и тому подобное. Всего няннян насчитывалось девять.
В деревнях почитали и других богов плодородия – тянь-шэнь, или тянь-цзу. Эти божества, в отличие от Гуаньинь и ее помощниц-няннян, «заведовали» плодородием не человека, но природы: к ним обращались с молитвами об урожае, само их название означает «полевые духи».
В городах и городских окрестностях особое значение приобрел культ божественных чиновников-чэнхуанов и их деревенских помощников туди (туди-шэнь).
Каждый город, вне зависимости от размеров, имел собственного чэнхуана (или чэнвана), а в крупных городах их насчитывалось даже несколько. Это божество выполняло роль своего рода «министра-администратора» – управляло городом и округой, выступало как верховный судья, карало тех грешников, которых не настигло справедливое возмездие при жизни, защищало население от стихийных бедствий и нападений, регулярно отчитывалось перед Нефритовым императором Юйди о положении дел на вверенной ему территории.
Часто чэнхуанами после смерти становились важные чиновники, прославившиеся своими добродетелями; установлено, что каждый из полутора или двух тысяч китайских чэнхуанов имеет точную и строго прописанную биографию, которая тщательно увязывалась с реальными историческими событиями и личностями.
Именно с чэнхуанами как с непосредственными защитниками и покровителями конкретного города связан известный обычай «наказания богов»: если люди полагали, что тот или иной чэнхуан не выполняет своих обязанностей надлежащим образом, императорский чиновник мог подвергнуть его статую порке или даже сослать ее (и самого чэнхуана) в отдаленную местность.
Отечественный синолог Леонид Васильев со ссылкой на современных китайских историков описывает обряд моления о прекращении засухи: «В ход пускались все выработанные веками ритуалы и мольбы о прекращении дождя». Например, совершали молебен в кумирне туди-шэнь или в храме чэнхуана, а если это не помогало, то устраивали специальные шествия, дабы напомнить Лун-вану или чэнхуану о долге: изображение божества водружали на высокий бамбуковый шест и несли по деревне или по городской улице под грохот барабанов. Если божество не откликалось, прибегали к «репрессиям»: табличку с именем или изображение Лун-вана выносили из храма под палящие лучи солнца. Дальнейшее молчание божества воспринималось как доказательство того, что божество забыло о народе и должно быть сурово наказано. В частности, глиняные фигурки богов могли топить в реке. Известно, что в начале XIX века император Цзяцин при длительной засухе распорядился выслать Лун-вана (изображение божества в столичном храме) в отдаленные места, и только слезные мольбы перепугавшихся сановников остановили расправу.
О значительности роли, которую играли чэнхуаны в китайской культуре, свидетельствует и такой факт: в Пекине был построен храм чэнхуанов всех местностей, где люди, волею случая оказавшиеся далеко от дома, могли обратиться с мольбами к своему «домашнему» богу и совершить жертвоприношение перед табличкой с его именем.
В деревнях «от имени и по поручению» чэнхуанов действовали туди-шэнь (также звавшиеся туди-гунами и лаое). Эти боги ведали всеми деревенскими делами, заботились о местных жителях и исправно извещали канцелярии чэнхуанов и саму Небесную канцелярию обо всем, что происходило на их территории. Подобно чэнхуанам, в туди-шэнь могли превращаться обожествленные за свою высокую нравственность жители той или иной деревни. Также подобно чэнхуанам, туди-шэнь могли вмешиваться в дела загробного мира: считалось, что в течение трех дней после смерти человека туди-шэнь доставляют его душу к князьям преисподней; верили, что должным образом поднесенные жертвы могут умилостивить туди-шэнь и заставить их облегчить за гробом участь души умершего.
Кроме туди-шэнь, в деревнях почитали и ту-шэнь, богов – подателей благополучия. А на юге Китая по сей день сохранилось почитание богов фудэ чжэншэнь («истинных божеств счастья и добра»), которые выступали в том же качестве, что и туди-шэнь; причем сегодня исследователи отмечают, что в современных Гонконге и Макао своего божественного покровителя имеет едва ли не каждый подъезд.
Чэнхуаны и туди-шэнь являлись местными представителями небесной бюрократии (в храмах статуи этих божеств нередко находились в окружении многочисленных секретарей, призванных записывать все события вверенной им местности; то же касается и изображений на народных лубках).
На самих же небесах бюрократический аппарат был организован следующим образом: верховный бог Юйди имел собственную канцелярию (Небесную канцелярию), при которой существовало 11 управ, или министерств, – управы Грома, Огня, Воды, Времени и времен года, Пяти священных гор, Изгнания демонов, Войны, Финансов, Медицины, Общественных работ и Литературы.
Каждую из управ возглавлял главный божественный чиновник (Ло Сюань – управу Огня, Лэйцзу – управу Грома, Тай Суй – управу Времени, Лу Сюн – управу Воды и т. д.), у которого в подчинении состояли четыре-пять старших чиновников и множество духов-помощников.
Бог богатства Хотэй
Фактически поздний китайский пантеон рационализировал народные верования через официальную идеологию. В частности, бюрократическая иерархия выступала своего рода универсальным принципом устроения сверхъестественного мира. Обитатели небесных дворцов и канцелярий являлись, по сути, двойниками земных чиновников. При этом в народных представлениях божества зачастую имели мало общего со своим официальным статусом.
Расхождения между официальным положением бога и его фактической значимостью наглядно раскрывает, например, небесная управа Грома. Ее главе Лэйцзу, согласно «штатному расписанию» культа, помогали известные еще с архаических времен бог грома Лэйгун и бог ветра Фэнбо, а также богиня молнии Дяньму и бог дождя Юйши.
Однако последний был далеко не так популярен, как повелитель драконов-лун Лун-ван, к которому прежде других обращались при засухе с молениями о дожде. Если эти моления не имели отклика, люди обращались опять-таки не к Юйши, а к своему туди-шэню или чэнхуану, причем жертвы приносили не только простые люди, но и городские чиновники.
В управе Воды формально главенствовал Лу Сюн, которому подчинялся дракон Лун-ван, он же Ао Гуан, дракон Восточного моря. Однако в народе именно Лун-вана считали главным водным божеством и именно к нему обращались с просьбой о помощи при засухе или наводнении. Лун-ван повелевал остальными драконами, олицетворявшими моря, реки и озера Китая.
Среди «пресноводных» драконов особо почитались духи четырех важнейших рек – Хуанхэ, Янцзы, Хуайхэ и Цзихэ. Любопытно, что в поздней мифологии Хэбо, архаического духа реки Хуанхэ, с которым некогда сражался лучник И, вытеснил дракон Лин Юань. Духом Янцзы считался дракон Гуан Юань, духом Хуайхэ – дракон Чжан Юань, духом Цзихэ – дракон Цин Юань. Кроме богов озер и рек, к подданным Лун-вана причисляли духов пересохших рек (вэй) и высохших озер (мянь), а также духов колодцев и ирригационных каналов.
Несоответствие между официальными обязанностями божеств и народными представлениями о них отражает и управа Пяти священных гор, в которую входили боги пиков Хэншань в провинции Шаньси, Суншань, Хуашань, Хэншань в провинции Хунань и горы Тайшань. Официально у этой управы не было единоличного главы, ее божества подчинялись непосредственно Небесному императору, однако в народе считалось, что управу возглавляет бог горы Тайшань – Тайшань-ван. Этого бога почитали как повелевающего людскими судьбами, распределением титулов и богатств. О самой горе Тайшань говорили, что в пещере близ ее вершины расположен вход в подземный мир и что на ней хранятся золотые шкатулки с нефритовыми пластинами, на которых записаны сроки жизни людей.
По сравнению с Тайшань-ваном божества других священных гор исполняли менее значимые обязанности: бог горы Хэншань в Хунани повелевал звездами и водными животными, бог горы Хэншань в Шаньси – остальными животными, бог горы Хуашань ведал металлами, бог горы Суашань – землями, водами и растительностью. Притом что «на бумаге» главенство Тайшань-вана не признавалось, на практике в его честь возводились храмы по всей стране, а пекинский храм этого бога выделялся среди прочих не только размерами, но и финансовой поддержкой со стороны императорского двора.
В известной степени проявлением бюрократического духа китайской культуры можно считать и необычайную популярность божеств-покровителей, которых создавали (или присваивали) себе все без исключения профессии и группы, чтобы иметь собственного представителя в Небесной канцелярии. Как правило, для создания нового покровителя достаточно было того, чтобы объединилась группа людей, после чего покровитель легко обнаруживался.
Этим покровителем мог оказаться древний мудрец, герой, даосский бессмертный – или обычный человек, прославившийся при жизни своими добродетелями и обожествленный после смерти. Так, советник основателя династии Чжоу князя Вэнь-вана Цзянтайгун, которого князь встретил, когда тот удил рыбу, стал почитаться как патрон рыбаков, а искусный плотник древности Лу Бань превратился в покровителя плотников (более того, миф приписал ему изобретение плотницких инструментов, лодки и весла, строительство дворца богини Сиванму на горе Куньлунь и даже ремонт небесных подпорок).
Покровителем литераторов и ученых считался Вэньчан, чиновник эпохи Тан, отличавшийся блестящими способностями, а покровителем медиков – Яо-ван, он же медик эпохи Тан Сунь Сымяо, преуспевший в исцелении недугов. Покровителями различных профессий признавались и знаменитые Восемь бессмертных (о которых мы говорили в главе о даосской мифологии). На народных картинах часто встречались изображения восьми магических предметов – атрибутов этих персонажей; толковались такие изображения, как пожелание долголетия, выраженное от имени Восьми бессмертных.
В потустороннем мире своих покровителей, как указывают современные исследователи, имели решительно все профессиональные группы китайского общества, от чиновников до нищих, проституток и воров. Например, существовало божество Чжан Сянь, которое покровительствовало бездетным и беременным женщинам. Что забавно, это было мужское божество, его изображали обычно с луком и стрелами. Считалось, что Чжан Сянь поражает своими стрелами Небесного пса – демона, мешающего рождаться сыновьям и сокращающего срок жизни новорожденных.
Также был популярен бог пути Кай Лушэнь, покровительство которого очищало дорогу от демонических сил и устраняло их влияние. Со временем он превратился в покровителя пути во время погребальной процессии от дома до могилы.
Особую разновидность богов-покровителей составляли хранители дверей – мэнь-шэнь. Культ этих божеств восходил к архаическим временам. В «Каталоге гор и морей» говорится, что посреди океана есть гора Душо, на которой растет большое персиковое дерево, раскинувшее ветви на три тысячи ли. Между его ветвей расположены врата, через которые проходят сонмы духов. Эти врата охраняют духи Юйлэй и Шэньту. Они проверяют каждого, и злых духов связывают тростниковой веревкой и отдают на съедение тигру. Деревянные фигурки этих божеств с веревками в руках ставились по обе стороны от двери или ворот.
Позднее культ Юйлэя и Шэньту – но не мэнь-шэнь – утратил популярность; место «старых богов» заняли обожествленные полководцы VII века Цинь Шубао и Ху Цзиндэ, а народные картины с изображениями этих божеств сделались едва ли не самым распространенным новогодним подарком. Как правило, на этих картинах мэнь-шэнь изображались в облике грозных духов с алебардами; их суровый вид призван был отпугнуть злоумышленников – как из плоти и крови, так и потусторонних.
Исследователь китайских народных картин Ли Юйшань писал: «Изображения мэнь-шэнь, наклеенные на двери и ворота, чтобы отгонять злых духов, должны были быть видны издалека, да и самим мэнь-шэнь полагалось иметь грозный и немного свирепый вид. Поэтому народные мастера рисовали их такими огромными, чтобы „голова подпирала небо, а ноги стояли на земле“».
Во многом поздняя китайская мифология с ее бесчисленными духами и богами-покровителями напоминает мифологию Древнего Рима, в которой каждый ручей, лес, дорога, перекресток, дверь, петля, порог каждого имени имели своего бога, у каждого человека был свой гений, дух-покровитель, каждый дом имел свою Весту, богиню домашнего очага, а каждое мгновение какого-либо процесса находился под наблюдением конкретного божества.
Возможно, причина этого сходства заключается в ярко выраженном имперском характере обеих цивилизаций, стремившихся управлять всем и вся; это стремление не могло не отразиться и в мифологии. Помимо божественных покровителей, сходство можно усмотреть и в культе предков, существовавшем в Китае на протяжении тысячелетий, а в Риме воплощенном в почитании пенатов и манов, обожествленных душ предков и хранителей гробниц. Обряд поклонения манам, описанный, например, Овидием в «Фастах», вполне соответствует китайской традиции:
Честь и могилам дана. Ублажайте отчие души
И небольшие дары ставьте на пепел костров!
Маны не многого ждут: они ценят почтение выше
Пышных даров…
Рады они черепкам, увитым скромным веночком,
Горсточке малой зерна, соли крупинке одной,
Хлеба кусочку в вине, лепесткам цветущих фиалок…[15]
Разумеется, при всем очевидном сходстве с римской поздняя китайская мифология оставалась сугубо национальной. Так, в обеих традициях почитали божеств домашнего очага; но если в Риме Веста была прежде всего богиней священного огня, олицетворявшего стабильность государства (иначе говоря, каждый очаг воспринимался как государство в миниатюре), то в Китае бог Цзаован покровительствовал индивидуальным очагам, отнюдь не воплощавшим в себе всю Поднебесную.
Известно предание о бедняке-лентяе по имени Чжан, которого содержала жена. Под Новый год она послала мужа к своим родителям за рисом. Лентяй забрал мешок, не подозревая о том, что родители из жалости к дочери подложили туда серебряные монеты, и пошел домой. Очень быстро ему надоело нести мешок, и он отдал свой груз встречному нищему. Разъяренная жена забила бестолкового мужа насмерть, но, не желая портить себе новогоднюю ночь, не стала спешить его похоронить и прикопала труп под очагом. При этом у нее оставались еще какие-то чувства к погибшему, поэтому она повесила над очагом поминальную табличку с его именем и стала молиться перед ней.
Этот бедолага Чжан в народных верованиях постепенно превратился в бога домашнего очага Цзаована, имя которого означает «князь очага».
Обязанности этого бога применительно к конкретному дому соответствовали обязанностям чэнхуанов и туди-шэнь в городах и деревнях: Цзаован следил за порядком и благополучием дома и в конце каждого года отправлялся на небеса к Нефритовому императору Юйди с докладом. В канун очередного доклада божество всячески старались умилостивить: перед его изображениями ставились дары, приносили в жертву различные сладости (дабы он сообщал императору только о приятном), с той же целью изображению бога мазали губы медом или сладкой патокой.
Как писал немецкий синолог Эдуард Вернер, «проводы и встречу Цзаована праздновали в Китае буквально все. Ежегодно продавалось 40–50 миллионов его красочных изображений, причем висели они в каждом доме. Популярность этого домашнего божества соперничала с популярностью наиболее влиятельных персон китайского пантеона». Придумывалось множество историй, связывавших происхождение культа Цзаована с историческими событиями и личностями.
Цзаован считался главным «домашним» чиновником, в его подчинении находились все прочие домашние божества – например, бог брачной постели, дух дома Чжай-шэнь, духи шести направлений (четыре стороны света, верх и низ) и т. д., в том числе и богиня отхожих мест Цзыгу. Согласно одному конфуцианскому трактату, Нефритовый император Юйди повелел стать Цзаованом святому Чжан Чжаню с горы Куньлунь. Тот преобразился сразу в пять владык очага (по числу сторон света и центру), а эти пятеро, в свою очередь, превратились в 10 000 цзаованов, которые и стали наблюдать за людьми во всех домах.
К божественным покровителям относятся и такие сугубо китайские божества, как боги богатства (цао-шэнь или цай-шэнь). Подобно другим «очиновленным» божествам, этих богов делили на военных и гражданских: в качестве военного бога богатства обычно почитался Гуаньди, а в качестве гражданского – Бигань или обожествленный богач эпохи Троецарствия Ши Чун.
Более того, облик богов богатства разнился от местности к местности: в центре и на юго-западе страны божеств изображали в образе черноликого купца верхом на драконе и называли Чжао Сюаньтань, а на севере бога богатства нередко представляли в облике мусульманского купца и называли Хуэйхуэй Цао-шэнь, то есть «мусульманский Цао-шэнь».
Даосы утверждали, что на небесах существует управа Финансов во главе с Чжаобао тяньцзюнем – «Небесным государем, призывающим сокровища». Однако в народе гораздо популярнее был бог по имени Цзэнфу цао-шэнь – «Бог богатства, прибавляющий счастья» (возможно, ипостась Биганя), а также считавшиеся его свитскими бог монет Лю Хай и божества-покровители прибыльной торговли Хэхэ. На народных лубках бога богатства часто сопровождает богиня Цайму – «Матушка богатства».
В Центральном и Южном Китае в качестве богов богатства еще почитались У шэн, или «Пять мудрых», – пять раскаявшихся разбойников, которые, по преданию, раздали награбленные богатства простым людям.
Последний культ принадлежит к числу так называемых «непристойных». В большинстве своем «непристойными» эти культы объявлялись по той причине, что божества, ставшие объектом культа, имели демоническое происхождение (например, темноликий Сюаньтянь) или, если речь шла об обожествленных после смерти реальных людях, отличались при жизни «неподобающим» поведением (агрессивность, непочтительность к старшим и т. д.).
В докладе некоего средневекового чиновника говорится: «Непристойные культы происходят из-за невежества глупых людей, которые утверждают, что убитый в драке человек может после смерти стать богом». В фольклоре обожествленные герои обычно представали людьми не слишком благочестивыми, а после смерти принимались насылать на живых разные напасти и не унимались до тех пор, пока им не начинали поклоняться. В этом отношении особенно показателен распространенный в Центральном и Восточном Китае культ «духов, погибших молодыми» (шан-шэнь).
Наконец, духами-покровителями считались и священные животные – сы лин, а также такие животные, как тигр, лев и лиса. К священным животным сы лин принадлежат дракон (лун), единорог (цилинь), феникс (фэнхуан) и черепаха.
Дракон почитался в Китае с архаических времен – как божество вод, податель дождя (вспомним о молитвах Лун-вану), как покровитель императора и даже как защитник всей Поднебесной. Каждый год 5-го числа 5-го месяца китайцы отмечают праздник Дракона, который первоначально был связан именно с культом дракона, а позднее стал считаться днем памяти поэта Цюй Юаня (III в. до н. э.), утопившегося в реке, чтобы избежать несправедливых обвинений. В этот день по рекам плавают на больших лодках с носами в виде морды дракона и приносят жертвы духу Цюй Юаня (которого после его смерти стали отождествлять с водным драконом).
Единорог-цилинь, согласно преданию, появляется среди людей лишь раз в несколько столетий. Будто бы он на заре времен помогал первопредку Паньгу творить из хаоса небо и землю, а потом удалился в дремучий лес, откуда выходит крайне редко. Его появление предвещает рождение великого мудреца (легенда гласит, что цилиня видели незадолго до рождения Конфуция). Появление же феникса означает добродетельное правление и благополучие населения Поднебесной, «великое умиротворение» (по мифу, впервые среди людей эти птицы, подобно птице чунмин, появились во времена мудрого правителя Яо).
Черепаху почитают прежде всего как олицетворение долголетия, поскольку считается, что черепаха живет тысячу лет. Кроме того, черепаха выступала как дух – покровитель речных плотин; изваяния черепах для защиты от наводнений ставили по берегам рек. Еще это животное выбирали своим патроном гадатели – по легенде, именно на спине черепахи, которая выползла из Хуанхэ, были начертаны Восемь триграмм (Ба гуа), «фундамент» китайской системы гадания.
На народных лубках изображения сы лин символизировали различные благопожелания. Так, по комментарию китайского исследователя народных картин Ван Шуцуня, изображение единорога, изрыгающего чудесную книгу, заключало в себе «пожелание новобрачным или дому, где должен родиться ребенок, чтобы в этой семье появился совершенномудрый человек».
На таких картинах пространство вокруг исторгающего из себя чудесную книгу цилиня заполнялось изображениями различных предметов, тоже благопожелательных символов: например, рог носорога – символ удивительных сокровищ; доска для шахмат, цитра, книга и картина символизируют четыре традиционных для Китая вида искусств, в которых должен добиться успехов новорожденный; кораллы олицетворяют могущество и богатство, а жезл исполнения желаний и слиток серебра сулят, что все надежды непременно сбудутся.
Дракон и феникс на лубках символизировали идеальное супружество (поскольку дракон трактовался как олицетворение императора, а феникс – как олицетворение императрицы). Тигра именовали защитником людей и усмирителем нечисти, его изображениями украшали двери домов, чтобы отогнать злых духов, а внутри дома вешали лубки с изображением этого животного. Более того, многих победителей демонов (например, Чжункуя) нередко рисовали верхом на тигре. Китайцы верили, что тигриные полоски на лбу животного складываются в знак ван – «царь, князь», и поэтому называли тигра, а не льва царем зверей.
Самый известный тигр китайской мифологии – Байху, «Белый тигр», дух – покровитель Запада. По преданию, такого тигра поймали в 61 году до н. э.; правивший тогда император счел поимку зверя за подарок Неба и повелел воздвигнуть храм в честь этого события. Байху часто изображали на стенах погребальных сооружений и на знаменах, которые в походах несли позади войска (впереди обыкновенно несли знамя с зеленым драконом Цин-луном). Считалось, что Байху обладает свирепым нравом, но не трогает людей и других тварей. Впрочем, в народных верованиях Байху представал порой и злым духом, появление которого предвещало смерти и прочие беды, поэтому его еще называли «зловещим Белым тигром» (санмэнь Байху) и «Белым тигром, отнимающим богатство» (туй цай Байху).
Что касается льва, это животное в Китае не водилось, его культ пришел в Поднебесную вместе с буддизмом (и поэтому лев навсегда остался в китайской традиции символом буддизма – отсюда изваяния львов у входа в буддийские храмы).
Лиса – едва ли не самый противоречивый звериный персонаж китайской мифологии и фольклора. Ее почитали, боялись, приносили ей жертвы и боготворили как подательницу богатства. Лиса считалась воплощением души умершего, верили, будто она способна перевоплощаться в прекрасную женщину, соблазнительницу смертных мужчин, и потому ставили кумирни этому животному, чтобы умилостивить его – и отвести от мужчин конкретной деревни и даже конкретного дома «лисьи чары».
Выдающийся отечественный синолог академик Василий Алексеев писал, что лиса у китайцев является «в роли божества, наделенного к тому же способностью принимать всевозможные формы, начиная от лисы-зверя и кончая лисой-женщиной и лисом-мужчиной», она соблазняет человека всевозможными химерами, создавая «самое необыкновенное течение событий там, где обычная человеческая жизнь проста, убога, скучна».
Еще упомянем здесь, что во многих преданиях лиса выступает именно как покровительница: она приходит к человеку, влюбляет его в себя, становится восхитительной любовницей и верной подругой, добрым гением, охраняющим своего друга от злых людей и демонов. Она ставит человека на край гибели и одновременно приносит ему исцеление. Она владеет пилюлей вечной жизни, которая способна оживить даже разложившийся труп. Она пугает – и дарит человеку мир и счастье.
Китайцы демонизировали лис с глубокой древности. Еще в «Ши-цзин» говорится о «страшном крае рыжих лисиц», Чжуан-цзы утверждал, что «злобные лисицы предвещают недоброе», а люди верили, что лисы вызывают болезни и помешательство. Поскольку лисьи норы часто встречались рядом с могилами, мало-помалу сложилось убеждение в том, что в лис переселяются духи умерших. При этом, поскольку лиса считалась животным исключительно коварным и злобным, ей как оборотню приписывались особые демонические таланты.
По замечанию нидерландского синолога Я. М. де Гроота, «главная опасность оборотней-лисиц заключалась не столько в том, что они, как и прочие призраки, насылали сумасшествие и болезни, сколько в том, что чаще всего они поступали так исключительно из собственной, ничем не спровоцированной злонамеренности». Даже когда лисица помогает человеку – а число подобных историй в поздней китайской мифологии и фольклоре чрезвычайно велико, – она все равно преследует собственные коварные цели, и ее помощь неминуемо приведет к смерти опекаемого ею человека.
В «Рассказах Ляо Чжая о необычайном» (XVII в., другое название на русском языке – «Странные истории из кабинета неудачника») проделкам лис посвящено множество новелл, воспроизводящих мифологические и фольклорные сюжеты. Так, один герой похвалялся: «Молодцу нечего бояться беса или лисы. Если придет ко мне лис, у меня про него найдется острый меч. Если же придет лиса, то я еще сам выйду, открою дверь и приму к себе». Но в итоге лиса его соблазнила и заставила жениться на себе, объяснив, правда, что она «не из той породы, которая выбирает людей для того, чтобы за их счет поправить свои силы». Мол, есть на свете род лисиц, которые людям не вредят, и она принадлежит именно к этому роду. А вот другие лисы сродни бесам и всячески норовят навредить.
Среди всех мифологических и фольклорных лис-оборотней известнее всего, пожалуй, сегодня – во многом благодаря кинематографу и аниме – девятихвостая лиса; в Китае она зовется хули-цзин, но чаще встречаются ее корейское и японское названия – соответственно кумихо или кицунэ.
О таких лисах упоминается уже в «Каталоге гор и морей», где сказано, что в краю Зеленых Холмов обитают лисы с четырьмя лапами и девятью хвостами.
В трактате «Сюаньчжун-цзы» представления о необыкновенных способностях девятихвостых лисиц увязываются с их возрастом: когда лисице исполнится пятьдесят лет, она может превратиться в женщину; в сто лет она становится красавицей-чародейкой или взрослым мужчиной, вступающим в отношения с женщинами. Эти лисы ведают обо всем, что происходит за тысячу с лишним ли от них, могут отравлять людей чарами или смущать их умы, по вине лис люди теряют память и разум. Когда же лисице исполнится тысяча лет, она поднимается на небеса и становится Небесной лисицей.
В «Пестрых заметках с южного склона горы Ю» Дуань Чэнши (IX в.) говорится, что «промыслом Дао» есть на свете особая порода небесных лисиц – у них девять хвостов и золотистая шкура. Эти лисы прислуживают в небесном дворце Солнца и Луны и могут превращать Инь в Ян.
При всей демоничности лисьей породы – а быть может, именно по ее причине, – лису почитали как божество. В целом лиса представлялась существом полезным – во-первых, лисьи шкуры высоко ценились; во-вторых, в народной медицине находили применение различные части лисьего организма (печень будто бы способна исцелять лихорадку, истерию, внезапные обмороки и пр.), а лисье мясо, если его приготовить должным образом, избавляет от последствий крайнего испуга, обмороков, бессвязной речи, от «скопления холода во внутренностях», от «злостного отравления» и других болезней. Лисья же кровь, сваренная с просом, позволяла избегать опьянения.
Культ лисицы был известен и популярен на всей территории Китая, практически повсюду можно было встретить кумирни в честь этого животного, и находились люди, утверждавшие, что своим благополучием в жизни обязаны именно лисам.
Всем этим божествам, духам и сверхъестественным покровителям совершались обряды поклонения, самый элементарный из которых состоял в возжигании перед идолом (статуей или изображением) связки курительных палочек или свечей (две пары по две штуки). В особо важных случаях обряд поклонения сопровождался жертвоприношениями. Считалось как минимум желательным поднести духам свинину, цыплят и рыбу, чай и вино, сласти и фрукты. Выбор жертвенных яств во многом зависел от особенностей местной кухни и от личных вкусов дарителя. При этом, как и в других мифологических традициях, бытовало убеждение, что духи поглощают «духовную» часть жертвуемых яств, а люди могут насыщаться их «плотской» частью.
Своеобразной жертвой божествам было сожжение жертвенных предметов, с эпохи Средневековья – повсеместно бумажных, причем считалось, что «поддельная» жертва богам приятнее, нежели подлинная. С правления династии Тан широко распространилась практика сожжения бумажных денег – как «золотых», вырезавшихся из желтой бумаги и предназначавшихся для богов и предков, так и «серебряных», которые сжигали, чтобы умилостивить «голодных духов». Также существовал обычай сжигать бумажные изображения богов (мачжи, буквально «бумага для жертвоприношений») – иначе лубки.
Эти картины – как мачжи, так и няньхуа («новогодние рисунки») – имеют непосредственное отношение к китайской мифологии, являясь зачастую едва ли не единственными источниками сведений о бесчисленных локальных божествах и духах. Причем в самом Китае исследователи мифологии до недавнего времени фактически пренебрегали народными картинами, поскольку считали их слишком «низменными» для изучения. Эти народные картины рисовали профессиональные художники, хорошо знавшие традиционную литературу и историю. Бедняки покупали такие картины перед Новым годом и наклеивали в своем жилище – на воротах, на дверях комнат и на стенах, на потолке и на опорах для крыши, на шкафчиках и сундуках для одежды, на глиняных чанах для воды и риса, даже на телегах и лодках.
В кухне над очагом обычно вешали лубок с изображением Цзаована и его супруги. Нередко рядом вешали и лубки эротического содержания, которые должны были предохранить дом от пожара (соединение мужского и женского начал толковалось как слияние неба и земли, то есть как дождь). В конюшне и в хлеву вешали лубки с изображениями духов – покровителей домашнего скота: Ню-вана, Ма-вана и других. Обычно даже бедная семья покупала до десяти лубков для украшения жилища к празднику Нового года, а «некоторые лубочные картины полагалось дарить ко дню рождения – с пожеланием долголетия – или к свадьбе с пожеланием мужского потомства».
Эти лубки являлись неотъемлемой частью культа благопожеланий, основанного прежде всего на принципе сань-до (буквально «трех много») – пожелания многих лет, многого достатка и многих сыновей. На лубках с пожеланием потомства обычно изображали бодхисаттву Гуаньинь и ее помощниц-няннян, на лубках с пожеланиями богатства – кого-либо из цао-шэнь, на лубках с пожеланием многих лет – бога долголетия Шоусина.
Причем все эти божества представали в окружении различных предметов, призванных «усугубить» пожелания и понятных только человеку, сызмальства воспитывавшемуся в китайской культуре. Так, глиняный сосуд у ног бога богатства символизировал пожелание многократного умножения личных средств, олень на картинах с изображением Шоусина олицетворял собой пожелания долголетия (как и журавль – вспомним изображения даосских бессмертных-сянь) и повышения жалованья, а зерна граната на лубках с изображением «женских» богинь выражали пожелание иметь многочисленное потомство.
В целом можно сказать, что народная картина в Китае, наряду с китайским классическим романом, сыграла роль хранителя мифологических сюжетов, своего рода визуализированного мифологического свода, этакой «Эдды» или «Пополь-Вух» в картинках. Не возникни в китайской традиции этот изобразительный жанр, наше представление о поздней китайской мифологии было бы куда более скудным: ведь конфуцианская идеология, окончательно утвердившаяся в Поднебесной в Средние века, не одобряла «разговоров о духах» и записей их деяний, а потому народный лубок оказался фактически единственным средством фиксации поздних мифов, в большинстве своем «непристойных» с точки зрения официальной морали.
Совершенно особое место в мифологических представлениях китайцев занимал культ предков, известный с незапамятных времен и во многом сохранивший свою значимость до сегодняшнего дня. На уровне мифологии этот культ отражался, во-первых, в представлении о предках как о духах – покровителях семьи или рода (и всей страны, если говорить о первопредках Фуси, Хуанди и других); в поздней мифологии это представление, унаследованное из архаической традиции, продолжало оказывать существенное влияние на народное сознание. Во-вторых, с культом предков были неразрывно связаны представления о судьбе души в загробном мире; картина последнего – во многом под влиянием буддизма – претерпела в средневековом Китае значительные изменения.
Если в древности считалось, что у каждого человека две души, по и хунь, первая из которых после смерти тела остается в могиле и нисходит в подземный мир, а вторая возносится на небеса, то в Средние века к этим двум душам прибавилась третья – ша, воплощавшаяся в табличке с именем человека на семейном алтаре.
Душа по все так же оставалась в могиле вместе с телом, а вот судьба души хунь заметно усложнилась. Эта душа после смерти человека попадала в подземное судилище диюй, где и решалось, какая участь (адские муки, череда перерождений или райское блаженство) ее ожидают.
Как говорилось в предыдущей главе, само понятие преисподней как места наказания грешников китайцы позаимствовали у буддизма. В архаической традиции подземный мир мыслился как обитель духов, терпеливо ожидающих повеления верховного божества, чтобы подняться на небеса, а в поздней китайской мифологии с ее буддийскими мотивами этот мир стал своего рода чистилищем; сама концепция посмертного суда, неизвестная древним мифам, пришла в Китай вместе с учением Будды.
Китайская новогодняя народная картина: «Цилинь, приносящий счастье и детей»
Подобно земным публичным учреждениям Поднебесной, китайский ад был организован как канцелярия, где трудились многочисленные секретари, писцы и другие чиновники, несли службу гонцы и даже своего рода «грузчики» (духи чжа-шэнь, доставлявшие души умерших в преисподнюю).
Подземная канцелярия состояла из 10 судилищ – возможно, правильнее называть их на бюрократический лад инстанциями, – где определялась посмертная участь души, вершились наказания и выносился вердикт о необходимости и длительности последующих перерождений. Возглавлял диюй буддийский бодхисаттва Дицзанван; в Северном и Восточном Китае владыкой преисподней нередко называли божество по имени Дунъюэ дади (Великий император Восточного пика), оно же – бог горы Тайшань, а в Южном Китае бог подземного мира носил имя Фэнду дади – Великий император горы Фэнду.
Впрочем, наиболее популярным божеством был именно Дицзанван, наряду с которым особо почитали еще Яньло-вана – начальника пятой подземной палаты, «китаизированного» индийского бога смерти Яму.
В первой палате преисподней судья Циньгуан-ван выносил решения о том, куда надлежит отправить очередную душу: безгрешных отсылали в десятую палату для нового перерождения, грешников ставили перед зеркалом Нецзинтай («зеркалом зла»), в котором они видели собственные дурные дела, после чего разводили по остальным инстанциям, согласно тяжести прижизненных грехов. В самой первой палате имелись такие места наказаний, как Цзичан («двор голода»), Качан («двор жажды»), Вуцзинсо («камера восполнения священных текстов») – сюда направляли монахов, которые брали плату за чтение заупокойных молитв, но не дочитывали их до конца. Также в первой палате находился Вансычэн – «город напрасно рожденных», куда после повторного рождения в облике «голодных демонов» (эгуй) и истечения срока второй жизни попадали души самоубийц; считалось, что из этого города уже нет пути к перерождению.
Во вторую палату, которую возглавлял судья Чузцян-ван, направляли души тех, кто прелюбодействовал, воровал, обманывал. Описания загробных мук в этой палате очень напоминают муки в христианском аду: только грешников не поджаривают, а держат по горло в нечистотах.
Третья палата, которой управлял судья Сунди-ван, предназначалась для «политических»: сюда в первую очередь доставляли тех, кто думал и говорил, что император не заботится о своих подданных, а также чиновников, пренебрегавших своими обязанностями.
Четвертой палатой заведовал судья Угуан-ван, вершивший суд над теми, кто не платил налогов, обвешивал покупателей, продавал поддельные лекарства или жульничал как-либо иначе, завидовал богатству других, нарушал слово, лгал и запугивал людей. Этим грешникам уготована река нечистот Найхэ, а убийц, запятнавших кровью домашний очаг или храм, ожидал «кровяной пруд» Сюэучи, в котором они должны пребывать, не высовывая голов.
Пятой палатой, как уже упоминалось, руководил Яньло-ван – индийский бог смерти Яма. В индийской традиции Яма – «первый мертвый», первый человек, который умер и тем самым открыл путь к смерти для других; Ригведа называет его не божеством, но «царем мертвых». В эпосе Яма стал божеством и судьей царства мертвых, и именно в этой последней ипостаси его образ и переняли буддисты, а позднее он проник в религиозно-мифологические представления народов тех стран, где распространился буддизм. В китайской традиции Яньло-ван выступал как суровый, но справедливый и неподкупный судья, не чуждый, впрочем, милосердия: по некоторым преданиям, первоначально он возглавлял первую палату, но был переведен оттуда, поскольку отпускал на землю души грешников, умерших от несчастных случаев.
В пятой палате несли кару те, кто нарушал при жизни конфуцианские заповеди: не выказывали сыновней почтительности, не выполняли последнюю волю родителей, не делились деньгами с нуждающимися, не исполняли законов государства и т. д. Известна любопытная «мера предосторожности», к которой прибегали грешники, чтобы заранее задобрить Яньло-вана: 8-го числа 1-го месяца года, в день рождения этого бога, его именем клялись избегать грехов; считалось, что этой клятвы достаточно, чтобы умилостивить Яньло-вана.
Шестой палатой заведовал судья Бяньчэн-ван. К нему на расправу попадали те, кто крал позолоту и драгоценности со статуй божеств, неаккуратно обращался с книгами (!) и тому подобное. О муках грешников в этой и других палатах писал в своем романе «Путешествие на Запад» У Чэнъэнь: там тянут жилы, мучают в темницах, сажают в огненные ямы и подвергают иным наказаниям, ведь «для тех, кто прежде убивал и мучил, исход перерождений невозможен!»
Седьмой палатой управлял судья Тайшань-ван, помощники которого вели книгу шэнсы-бу («книгу живота и смерти»), куда записывали имена тех, кто питался человечиной; такие души обрекались на вечный голод. Еще сюда попадали отцы и матери, бросившие новорожденных, разбойники и те, кто играл на деньги.
Восьмую палату возглавлял судья Души-ван, к которому доставляли души тех, кто не похоронил родителей; считалось, что подобная непочтительность обязательно укоротит жизнь родителей в следующем перерождении.
В девятую палату, где руководил судья Пиндэн-ван, направляли грешников, изготавливавших яды и «дурные книги», совершавших поджоги и рисовавших неприличные картины. Эта палата обнесена железной решеткой.
Наконец, в десятой палате судья Чжуаньлунь-ван приговаривал души к перерождению в том или ином качестве, которых насчитывалось шесть – три желательных и три неблагоприятных. К первым трем относятся перерождения в качестве бога, человека и водного духа, ко вторым – в качестве подземного демона, «голодного духа» и животного. Все эти перерождения не были вечными: по истечении определенного срока переродившиеся вновь умирали, попадали в первую палату, и все повторялось сначала». Прервать цепочку перерождений способен, как утверждал буддийский канон, только бодхисаттва или будда.
В десятом святилище расположены шесть мостов, которые соединяют преисподнюю с миром живых. По ним души, приговоренные к перерождению, отправлялись в свои новые сферы обитания.
В целом представление о преисподней в поздней китайской мифологии было по духу вполне буддийским, однако в нем отчетливо прослеживается влияние конфуцианства (прежде всего в перечне грехов, за которые полагаются адские муки) и отчасти даосизма (например, магический, по сути, способ заблаговременно умилостивить Яньло-вана).
В отличие от других религиозно-мифологических традиций адские бесы, мучившие души грешников, не принадлежали, с точки зрения китайцев, к «нечистой силе»; это были не более чем второстепенные и третьестепенные божества со своим четко ограниченным кругом обязанностей. Людям на земле вредили не они, а злые духи, к которым причисляли стихийных духов, диких и кровожадных по самой своей природе, а также тех, кто переродился в качестве «голодного духа» (эгуй), причем первых одновременно боялись и почитали как божеств.
Что касается вторых, обреченных дурной кармой – или небрежением родичей, не совершавших покойникам положенных подношений, – на злобу и свирепость по отношению к живым, к ним относились как к своего рода заблудшим родственникам, причем считалось, что они ведут жизнь, во многом схожую с жизнью на земле.
Как писал нидерландский синолог Я. М. де Гроот, призраки обыкновенно приходят к людям в человеческом облике или близком к человеческому. Они говорят по-людски, испытывают чувства любви и зависти, их снедают желания и страсти; более того, они вступают в интимные связи между собой и с человеческими существами. Они владеют оружием, объединяются в шайки и отряды, от них можно отбиться обычными стрелами, мечами и копьями. Они едят человеческую пищу, пьют вино и одеваются, как люди; «китайцы создали себе духов в полном смысле слова по своему образу и подобию».
Тот же де Гроот предложил классификацию злых духов китайской мифологии, которая охватывает если не весь сонм демонов и бесов, то большую его часть. По этой классификации злые духи делятся на: призраков гор и лесов, водных демонов, демонов земли, демонов-животных (то есть оборотней), демонов-растений, «призраков – безжизненных предметов», призраков, приводящих к самоубийству, призраков, обладающих материальным телом, и вампиров, призраков-людоедов и некрофагов, а также духов эпидемий и моровых поветрий.
Как и всякая классификация, система де Гроота достаточно условна и искусственна, однако ей нельзя отказать в логичности, отсутствием которой зачастую грешат подобные построения. Можно вспомнить, например, классификацию животных, предложенную неким китайским ученым, на которого любил ссылаться Хорхе Л. Борхес. Согласно этой классификации, все животные делятся на а) принадлежащих императору, б) набальзамированных, в) прирученных, г) сосунков, д) сирен, е) сказочных, ж) отдельных собак, заключенных в эту классификацию, и) бегающих как сумасшедшие, й) бесчисленных, к) нарисованных тончайшей кистью из верблюжьей шерсти, л) прочих, м) разбивших цветочную вазу и н) похожих издали на мух.
О большинстве злых духов из классификации де Гроота достаточно подробно говорилось в предыдущих главах, здесь же мы остановимся на оборотнях (цзин) и на категории, у де Гроота отсутствующей, – на еретиках.
Демонизация еретиков свойственна, пожалуй, всем без исключения религиозно-мифологическим традициям, в которых возникало такое явление, как ересь (в широком смысле слова). Достаточно вспомнить европейскую инквизицию и ее обвинения в адрес еретиков – например, катаров или альбигойцев – и ведьм. В средневековом Китае роль еретических учений играли даосизм и буддизм, долгое время соперничавшие друг с другом во влиянии на умы. В этом соперничестве «пальма первенства» доставалась то одному, то другому противнику, но в итоге победа все же осталась за «чужеродным» буддизмом, успешно внедрившимся в китайскую культуру.
Об отношении к даосам как к еретикам много интересных сведений содержится в романе У Чэнъэня «Путешествие на Запад», одна из глав которого называется «О том, как последователи еретического учения (даосы. – К. К.) приложили все силы к тому, чтобы обмануть последователей истинного учения». Сцена состязания между даосами и приверженцами истинного учения весьма показательна.
Даосы предлагают царю обезьян Сунь Укуну состязаться в самосозерцании. Спутник Сунь Укуна монах Трипитака принимает вызов – и побеждает, несмотря на уловку, к которой прибегли даосы, чтобы лишить его сосредоточенности и неподвижности. Тогда даосы стали предлагать другие испытания, но Сунь Укун и его спутники всякий раз выходили победителями, не брезгуя отвечать хитростью на хитрость, но не забывая при этом следовать пути «четырех благородных истин». Вынужденный признать свое поражение, старший даос произнес стихи, в которых раскаялся в «еретичности» даосизма:
Не выплавить пилюль бессмертья,
Не зная верного пути…
Как уже не раз упоминалось, автор «Путешествия на Запад», как и авторы других классических китайских романов, охотно использовал в своем сочинении сюжеты из народной мифологии; вряд ли подлежит сомнению, что и мотив соперничества сторонников истинного учения и «еретиков»-даосов имеет фольклорную основу. Буддийская доктрина, особенно в ее упрощенном, «народном» варианте, была намного ближе народному сознанию, чем «умствования» и алхимические штудии даосов. Неудивительно поэтому, что в поздних мифологических сюжетах, когда речь заходила о соперничестве вероучений, еретиками и последователями ложного учения чаще всего объявлялись именно даосы, в которых видели зловредных колдунов, порочащих истинную веру, и даже коварных демонов, отправленных на землю, чтобы искушать неокрепшие души.
О том, чем даос отличается от буддиста, писал академик Василий Алексеев: даос приходит покарать злых и восстановить справедливость, может навести чары, стереть границу между сном и действительностью, сменить облик на чужой, пройти сквозь стену или призвать небесную деву с луны; он помогает добродетельным, карает алчных и несовершенных, однако «вечным спасителем не будет, предоставляя этим заниматься милосердному бодхисаттве в лице бритого хэшана – буддийского монаха».
Сами даосы обвиняли в ереси как буддистов, так и конфуцианцев, особенно тех, кто «загрязнил» учение Конфуция. В трактате Гэ Хуна «Баопу-цзы» говорится, что человеколюбие и справедливость появляются, когда в Поднебесной начинается смута, а о сыновней почтительности и материнской любви заговаривают, когда шесть родственников не пребывают в согласии. В древние времена не было ни государей, ни подданных. Людей ничто не сковывало, они все добывали сами и не знали оружия, не ведали ни славы, ни позора; все сущее пребывало в Дао-Пути. Но затем явились знания и мудрость с их уловками, отчего Дао-Путь и Дэ-Благо оказались отброшены, и теперь живущие в изобилии и роскоши возвышаются пуще прежнего, а неимущие теряют последнюю выгоду – «таков смысл ритуала».
Что касается оборотней-цзин, представления о них восходят в китайской традиции к архаическому периоду с его зооморфными божествами и духами. По мере развития общества эти божества и духи постепенно теряли свой звериный облик и приобретали человеческие черты, а их повадки традиция передавала реальным животным, наделяя тех чудесными способностями. Известны оборотни-тигры и оборотни-волки, оборотни-собаки и оборотни-рептилии, оборотни-птицы и даже оборотни-рыбы, однако наибольшую популярность, наибольшее уважение и наибольший страх завоевали в Китае оборотни-лисы, о которых подробно говорилось чуть ранее.
Исчерпать богатство поздней китайской мифологии, вобравшей в себя сразу несколько фольклорно-мифологических традиций, в одном очерке, конечно же, невозможно. Но хочется надеяться, что читатель получил хотя бы общее представление об этой мифологической системе.