– Вопрос первый: «Была ли на столе коробка? Если была, опишите ее». Мисс Уиллс?

Мягкие губы Марджори сжались в соответствии с серьезностью момента. Она не отрываясь смотрела на Эллиота, по глазам было видно, что она сердится.

– Если вы говорите, что это важно, я вам отвечу, – сказала она. – Но все это выглядит довольно мерзко, вы не находите? Сидим здесь и задаем разные вопросы, словно в игрушки играем, а он… – Она посмотрела на закрытую дверь и снова отвернулась.

– Это важно, мисс Уиллс. «Была ли на столе коробка? Если была, опишите ее».

– Конечно, на столе лежала коробка. Она находилась справа от дяди Маркуса, ближе к переднему краю. Двухфунтовая коробка, «Шоколадная карамель» от Генри. Мне не было видно этикетки, поскольку я сидела, но я знала, что это именно «Шоколадная карамель» от Генри, по картинке: на крышке были нарисованы ярко-зеленые цветы.

Джордж Хардинг повернулся и посмотрел на нее.

– Глупости, – сказал он.

– Что значит – глупости?

– Цвет, – сказал он. – Я не знаю, что это за конфеты, хотя согласен, это была двухфунтовая коробка, и на ней были нарисованы цветы. Однако я не согласен, что они были ярко-зеленые. Они были синие. Определенно синие.

Выражение лица Марджори не изменилось. Она повернула голову высокомерным, почти классически изящным движением.

– Ангел мой, – проговорила она, – сегодня был достаточно ужасный день. Неужели так необходимо действовать мне на нервы? Мне и без того хочется кричать. Пожалуйста, прекрати. Цветы были зеленые. Мужчины вечно путают синее и зеленое. Хватит, хватит, хватит! По крайней мере, на сегодня.

– Ладно-ладно, пусть будут зеленые, если так ты говоришь, – сказал Хардинг, не зная, обижаться ему или каяться. – Нет, черт возьми, все равно это неправда! – воскликнул он, вскакивая на ноги. – Мы ведь должны говорить правду. Эти цветы были синие, темно-синие и…

– Ангел мой драгоценный…

– Одну минутку, – резко перебил ее Эллиот. – Профессор Ингрем может разрешить этот спор. Итак, сэр, кто из них прав?

– Оба они правы, – ответил Ингрем, кладя ногу на ногу ленивым, небрежным движением. – И следовательно, они в то же время оба ошибаются.

– Но не может же быть, чтобы мы оба ошибались! – протестующе воскликнул Хардинг.

– А я считаю, что может, – вежливо ответил ему профессор Ингрем. Он обернулся к Эллиоту. – Инспектор, я говорю вам истинную правду. Я мог бы объяснить это и сейчас, но предпочел бы подождать. Один из последующих вопросов объяснит, что я имею в виду.

Эллиот поднял голову.

– Откуда вы знаете, какой будет следующий вопрос, сэр? – спросил он.

Наступило молчание, которое, казалось, растекалось по всей комнате так, что заполнило каждый уголок. Можно было даже себе представить, что слышно тиканье часов в кабинете, несмотря на закрытые двери.

– Я, конечно, этого не знаю, – вежливо отозвался профессор Ингрем. – Я просто предвижу вопрос, который неизбежно должен появиться в этом списке.

– Вы раньше видели этот список, сэр?

– Нет, не видел. Ради всего святого, инспектор, не пытайтесь запутать меня этими пустяками, в особенности сейчас, в такой момент. Я ведь старый боевой конь, старый фокусник, старый обманщик. Эти штучки всем давно известны: я сам тысячу раз их использовал на своих занятиях. Отлично знаю, как они работают. Однако на том основании, что я не желаю поддаваться обману, у вас может сложиться ложное впечатление, что я сам пытаюсь вас обмануть. Это не так. Если вы продолжите задавать вопросы по этому списку, то поймете, что́ я имею в виду.

– Она была зеленая, – сказала Марджори, полуприкрыв глаза и устремив их в потолок. – Она была зеленая, зеленая, зеленая! Продолжайте, пожалуйста.

Эллиот взял свой карандаш.

– Тогда следующий вопрос. «Какие предметы я взял со стола? В каком порядке?» Какие предметы, – пояснил Эллиот, – взял мистер Чесни со стола сразу, как только сел в кресло, и в каком это было порядке? Мисс Уиллс?

Марджори ответила сразу же:

– Я вам уже говорила. Как только он сел, он взял карандаш и сделал вид, что пишет им на бюваре, потом положил его снова на стол. Затем взял ручку и тоже сделал вид, что пишет. Он отложил ее в сторону как раз в тот момент, когда вошло это чудище в цилиндре.

– А что скажете вы, мистер Хардинг?

– Да, все верно, – подтвердил Хардинг. – По крайней мере, первая часть. Он взял карандаш – был он темно-синий или черный, – потом положил его на место. А вот второй предмет – не ручка. Это тоже был карандаш примерно такого же цвета, только покороче.

Снова Марджори повернулась к нему.

– Джордж, – сказала она, не меняя тона. – Ты нарочно это делаешь, чтобы мучить меня? Пожалуйста, скажи, мне важно знать. Неужели так обязательно придираться к каждому моему слову? – Затем она воскликнула: – Я знаю, это была ручка. Я видела маленькое перышко и колпачок на ручке: она была темно-синяя или черная; совсем небольшая ручка. И не пытайся, пожалуйста…

– Ну, если ты так ставишь вопрос!.. – проговорил Хардинг тоном, в котором обида смешивалась с высокомерием. Он посмотрел на нее своим «красноречивым» взором, и, к великой досаде Эллиота, выражение ее лица изменилось, стало тревожным. Воображению Эллиота представилась картина «Пара влюбленных», в которой юношеское обаяние Хардинга подчиняет своей тиранической воле умную, но влюбленную женщину и делает с ней все, что ему угодно.

– Прошу прощения, – сказала Марджори. – И все равно – это была ручка.

– Карандаш.

– А что вы скажете, профессор Ингрем? Карандаш или ручка?

– По правде сказать, – ответил профессор, – это было ни то ни другое.

– Господи помилуй! – прошептал майор Кроу совсем по-домашнему, словно он был не официальным лицом, а просто обыкновенным человеком.

Профессор Ингрем поднял руку.

– Неужели вы не понимаете? – спросил он. – Неужели вам не становится ясно, что все это – сплошные трюки и ловушки? Чего вы, собственно, ожидали? – В его голосе послышалось легкое раздражение. – Маркус просто подстроил вам самую обыкновенную ловушку, и вы в нее попались. Сначала, как вы правильно сказали, он взял обыкновенный карандаш и сделал вид, что им пишет. Это подготовило ваш ум. Затем он взял в руку предмет, который не был ни карандашом, ни ручкой, хотя по виду и по размеру вполне мог сойти за карандаш, и сделал вид, что пишет им. В вашем мозгу немедленно возникла психологическая иллюзия, что перед вами карандаш или ручка. Но разумеется, это не то и не другое.

– Тогда что же это? – спросил Эллиот.

– Я не знаю.

– Но…

Невинные глазки Ингрема сверкнули.

– Спокойно, инспектор, – попросил он каким-то совсем непрофессиональным тоном. – Я обещал вам сказать, в чем заключается фокус. Я обещал указать, что здесь не так. Но я не обещал сказать, что именно он взял со стола, и, должен признаться, я этого не знаю.

– Но разве вы не можете это описать?

– Могу до некоторой степени. – Профессор, казалось, был сильно обеспокоен. – Это был предмет, похожий на ручку, но тоньше и меньше размером; темно-синего цвета, как мне кажется. Насколько я помню, Маркусу не сразу удалось взять его в руку.

– Да, сэр, но какой же предмет может так выглядеть?

– Я не знаю, это меня и беспокоит. Он… постойте-постойте! – Здесь Ингрем крепко вцепился в ручки кресла и подался вперед в такой позе, словно собирался вскочить. Затем лицо его залила волна облегчения или какого-то другого чувства. Он спокойно откинулся в кресле, произнеся что-то вроде «уф-ф-ф!», и посмотрел на своих собеседников. – Понял, – сообщил он. – Теперь я знаю, что это такое.

– Да, сэр?

– Это стрела для метательной трубки.

– Что-что?

– Мне так кажется. Это именно она, – говорил профессор с таким видом, словно ему удалось взять трудный барьер. – У нас были такие стрелки в музее естественной истории при университете. Это тонкие, заостренные на конце черноватые щепочки примерно в три дюйма длиной. Ими пользуются то ли в Южной Америке, то ли на Малайских островах или на острове Борнео – точно не знаю, я не очень-то силен в географии.

Эллиот посмотрел на Марджори:

– У вашего дядюшки были в доме стрелы для метательной трубки, мисс Уиллс?

– Конечно не было. Я, по крайней мере, об этом не слышала.

Майор Кроу заинтересованно вмешался в разговор.

– Вы хотите сказать, – обратился он к профессору Ингрему, – отравленная стрела?

– Нет-нет-нет, совсем не обязательно. Мы здесь имеем, как мне кажется, отличный пример того, как внушение действует на наше воображение – до такой степени, что никто из нас уже не помнит, что именно он видел. Через минуту кто-нибудь вспомнит, что видел на стреле яд, и тогда мы вообще ничего не сможем сделать. Не будем увлекаться! – сказал Ингрем. Он перевел дыхание и широко развел руками. – Я ведь только сказал, что видел предмет, напоминающий стрелку для метательной трубки, и больше ничего. Это ясно? В таком случае – продолжим ваши вопросы.

Джордж Хардинг кивнул.

– Да, – согласился он, и Эллиот вдруг заметил удивленное выражение на его лице и быстрый взгляд, который он бросил на профессора. Это выражение мгновенно исчезло, и Эллиот потом никак не мог понять его значение. – Похоже, что мы стоим на месте, не можем двинуться дальше. Давайте поскорее эти вопросы.

Эллиот нерешительно молчал. Его взволновало новое предположение, и ему хотелось его обдумать. Однако с этим можно было подождать.

– Следующий вопрос, – он заглянул в свой листок, – относится, по всей видимости, к появлению закутанного незнакомца, который вошел с лужайки через стеклянную дверь. Впрочем, считайте, как хотите. «Который был час?»

– Полночь, – не задумываясь ответила Марджори.

– Около полуночи, – подтвердил Джордж Хардинг.

– Если говорить совершенно точно, – сказал профессор Ингрем, складывая руки ладонями вместе, – было ровно без одной минуты двенадцать.

Здесь он замолчал, глядя вокруг вопросительным взглядом, и Эллиот задал ему вопрос, которого он, по-видимому, ожидал:

– Понятно, сэр. Но у меня теперь возникает собственный вопрос: как вы узнали, что было точно без одной минуты двенадцать – по своим собственным часам, вот этим, или по часам, что стоят на камине? Я знаю, что сейчас эти часы показывают правильное время, но были ли они верными тогда?

– Этот вопрос приходил в голову и мне, – ответил профессор Ингрем несколько сухо. – Я подумал, что Маркус мог переставить часы, чтобы мы увидели неверное время и потом клятвенно уверяли, что видели это своими глазами. Но я стою за честную игру. – Снова на лице у него появилось сердитое выражение. – Такого рода трюк – это уже не по правилам. Ведь все это – проверка наблюдательности. Маркус распорядился, чтобы свет был потушен, и поэтому мы не могли видеть наши собственные часы. Следовательно, если он предлагает нам часы, по которым мы должны определить время, единственная возможность определить время – это именно по этим часам. Я рассматриваю это как условие игры. Я могу сказать, когда произошло то-то и то-то – по этим часам. Однако я не могу сказать, показывали ли эти часы правильное время.

– Ну а я – могу, – заявила Марджори. – Разумеется, часы шли верно.

В голосе ее слышалась горячность, удивление и даже некоторое недоумение, словно она никак не ожидала такого поворота событий, словно тщетные попытки воззвать к разуму привели ее в такое состояние, где уже не было места усталости.

– Я имею все основания утверждать это точно. И дело тут не в наблюдательности, в моей наблюдательности. Я могу это доказать. С легкостью. Конечно, время было правильным. Но какое это имеет значение – вот что непонятно.

– Это может иметь очень существенное значение, – сказал майор Кроу, – для установления алиби кого-то, кого здесь не было.

– Джо Чесни, – пробормотал профессор Ингрем, присвистнув. – Прошу прощения, – добавил он официальным тоном.

Так же как несколько минут тому назад, ему удалось обратить на себя всеобщее внимание просто мимолетной улыбкой, так и теперь ему удалось добиться того же с помощью совсем иного средства – с помощью невольно вырвавшегося слова. Эллиот пытался вспомнить, как словарь определяет слово «внушение». Как бы там ни было, ему удалось замутить воду.

– Дядя Джо? – воскликнула Марджори. – А при чем тут он?

– Продолжайте ваши вопросы, инспектор, – предложил профессор, улыбнувшись девушке ободряющей улыбкой.

Эллиот быстро сделал какую-то заметку в своей книжке. Он решил ускорить дело.

– Мы можем уточнить эти моменты потом, если вы ничего не имеете против. Отвечайте мне насколько возможно короче. Следующий вопрос: «Каков был рост человека, вошедшего через стеклянную дверь?»

– Шесть футов[7], – без запинки ответила Марджори. – Во всяком случае, он был того же роста, что Уилбер. Точно такого же роста, как Уилбер и дядя Дж… – Она запнулась.

– Шесть футов, приблизительно верно, – заявил Хардинг после некоторого размышления. – Я бы сказал, может быть, чуть-чуть повыше, однако тут мог сыграть роль этот дикий головной убор.

Профессор Ингрем прочистил горло.

– Я прекрасно знаю, – сказал он, – что ничто не вызывает против человека такого раздражения, как его стремление всем и во всем противоречить.

Несмотря на кажущееся спокойствие, царившее в комнате, было ясно: в душе у каждого нарастает раздражение, приближаясь к точке кипения. Так сильна была роль внушения, взбаламутившего тихие волны. Глаза Марджори горели неестественным блеском.

– О, это просто невыносимо! Сейчас вы еще начнете утверждать, что он был толстяк низенького роста.

– Нет, моя дорогая. Спокойнее, пожалуйста. – Профессор Ингрем посмотрел на Эллиота. – Вот ответ на ваш вопрос, инспектор. Рост человека, который вошел в комнату через стеклянную дверь, составлял пять футов девять дюймов[8], он примерно такого же роста, как, скажем… мистер Хардинг или. я. Или же (обратите на это внимание) это был человек ростом в шесть футов, который ходил, подогнув колени – под широким плащом это можно сделать незаметно, – чтобы казаться ниже ростом. Как бы то ни было, его рост составлял пять футов девять дюймов.

Наступило молчание.

Майор Кроу, водрузивший на нос очки в роговой оправе, несколько противоречащие его военной наружности, вытер пот со лба. Он делал какие-то заметки на обратной стороне конверта.

– Послушайте… – начал он.

– Да?

– Теперь я вас спрошу, – сказал главный констебль сердито-увещевающим тоном. – Спрашиваю вас как мужчина мужчину: что это за ответ? Либо его рост пять футов девять дюймов, либо, возможно, он может составлять шесть футов. Послушайте, Ингрем, мне кажется, что именно вы внушаете нам всем какие-то идеи. Где только можно, вы противоречите всем и каждому. Давайте-ка послушаем, что у нас тут получается.

– С удовольствием.

– Вы все согласны с тем, что на столе лежала двухфунтовая коробка шоколадных конфет и что первым из двух предметов, который взял со стола Чесни, был карандаш. Но посмотрите, что получается с остальными вопросами. Я тут записал все ответы.

Он перекинул конверт профессору Ингрему, который просмотрел то, что было написано, и затем передал этот удивительный документ остальным:

«Что я видел?

Какого цвета была коробка конфет?

Мисс Уиллс. Она была зеленая.

Мистер Хардинг. Она была синяя.

Проф. Ингрем. И зеленая, и синяя.

Какой предмет взял Чесни вторым?

Мисс Уиллс. Это была ручка.

Мистер Хардинг. Это был карандаш.

Проф. Ингрем. Стрела для метательной трубки.

Сколько было времени?

Мисс Уиллс. Полночь.

Мистер Хардинг. Около полуночи.

Проф. Ингрем. Без одной минуты 12.

Какого роста был этот тип в шляпе?

Мисс Уиллс. Шесть футов.

Мистер Хардинг. Шесть футов.

Проф. Ингрем. Пять футов девять дюймов».

– Единственное, в чем все примерно согласны, – продолжал майор Кроу, – это время. И скорее всего, это самый неправильный ответ из всех.

Профессор Ингрем вскочил на ноги.

– Я вас не совсем понимаю, майор, – заявил он. – Вы спрашиваете меня как опытного, квалифицированного свидетеля, что там происходило. Вы ожидаете, что в показаниях встретятся противоречия. Вы жаждете указать нам на эти противоречия. А потом по неизвестной причине вы начинаете сердиться, когда я вам на них указываю.

– Знаю, и все это прекрасно, – возразил майор Кроу, протягивая ему конверт. – Но что вы тут говорите о коробке? Коробка может быть либо синяя, либо зеленая. Но не может же она быть, черт возьми, и синей и зеленой одновременно! А вы утверждаете, что это так. – Тут главный констебль, не обращая внимания на отчаянные знаки Эллиота и Бостуика и пренебрегая полицейскими правилами, брякнул: – Вам, может быть, интересно было бы узнать, что коробка в той комнате была синяя. Цветы на ней были синие. А еще на столе был только один-единственный предмет – плоский карандаш. И никаких признаков другого предмета: ни ручки, ни карандаша, ни стрелки для метательной трубки. Одна только синяя коробка с конфетами, один карандаш – ничего другого. Можно вас спросить, что вы на это скажете?

Профессор Ингрем снова уселся в кресло, сохраняя на лице ироническую улыбку.

– Только одно, – сказал он. – Если мне дадут возможность и минуту времени, я все объясню.

– Хорошо-хорошо, – проворчал майор Кроу, поднимая руки, словно в церемонном восточном приветствии. – Пусть будет по-вашему, объясняйте, когда хотите; я отстраняюсь. Продолжайте, инспектор. Простите, что я вмешался. Это ваша компетенция.

В течение следующих нескольких минут Эллиот начал думать, что их спорам наступает конец. На следующие два вопроса и частично на третий ответы были почти идентичными. Эти вопросы, касающиеся внешности существа, вошедшего через стеклянную дверь, выглядели так: «Опишите одежду вошедшего. Что у него было в правой руке? Опишите этот предмет. Опишите его действия».

На основе этого описания возник образ гротескного чудища, которое, по-видимому, произвело на всех одинаковое впечатление. Никто из них не пропустил ни малейшей детали, начиная с цилиндра и до черных лакированных туфель – все было названо: и коричневый шерстяной шарф, и черные очки, и черные фрачные брюки. Каждый дал верное описание черного саквояжа, на котором было написано белой масляной краской: «Р. Г. Немо, Д. М.»[9] – и который человек нес в правой руке. Единственная новая деталь заключалась в том, что на нем были резиновые перчатки.

Это единодушие поначалу озадачило и встревожило Эллиота, но потом он вспомнил, что у всех свидетелей была отличная возможность осмотреть этот маскарадный костюм. Почти все вещи, принадлежащие Немо, включая черный саквояж, были брошены на лужайке, под окнами кабинета. Свидетели видели эти вещи не только во время представления, но и позже, когда пошли искать Уилбера Эммета.

Но все равно они не пропустили ни одного движения этого пришельца в течение всего представления. Фигура этого слепого черного Немо, которая кланялась и кивала, отбрасывая страшную тень в ослепительном свете, заполнила, казалось, весь экран их воображения, как кошмар. Они описали, как он вошел. Они описали, как он обернулся и посмотрел на них, когда Джордж Хардинг, находившийся среди зрителей, неосторожно вскрикнул. Они описали, как он ставил саквояж на стол, стоя к ним спиной. Потом они рассказали, как он подошел к правому краю стола, достал из кармана коробочку с капсулами, вынул оттуда капсулу и…

Но где же, черт побери, нужно искать ключ к разгадке?

Вот что Эллиоту нужно было знать. Он подходил уже почти к самому концу списка и пока ни в чем не мог найти зацепки. В показаниях свидетелей были противоречия, это верно, но как это могло ему помочь?

– Время идет, – сказал он. – Давайте продолжим наши вопросы. «Взял ли он что-нибудь со стола?»

Все три голоса раздались почти одновременно.

– Нет, – ответила Марджори.

– Нет, – сказал Джордж Хардинг.

– Да, – отчеканил профессор Ингрем.

В кутерьме, которая за этим последовала, отчетливо был слышен голос Хардинга:

– Сэр, я готов поклясться, что он этого не делал. Он даже не прикасался к этому столу. Он…

– Конечно не прикасался, – подтвердила Марджори. – И вообще, что он мог оттуда взять? Единственный предмет, который, по-видимому, исчез, – это ручка, или карандаш, или стрела – называйте это как хотите, – и я знаю, что он этого не брал. А этот тип в цилиндре ни разу не подходил к середине стола, где лежит бювар. Так что же он мог взять?

Профессор Ингрем призвал всех к молчанию. Вид у него был довольно мрачный и непреклонный.

– Именно это я все время терпеливо пытаюсь вам сказать, – проговорил он. – А именно: он взял со стола коробку «Шоколадной карамели» от Генри с зелеными цветами и положил на ее место коробку мятных помадок в шоколаде с синими цветами на крышке. Она и сейчас лежит на столе. Вы хотели истинной правды? Вот она, пожалуйста. Не спрашивайте меня, как он это сделал. Когда он поставил свой черный саквояж на стол, тот оказался перед зеленой коробкой. Когда же он убрал его со стола и вышел из комнаты, на столе осталась лежать синяя коробка. Я повторяю: не спрашивайте меня, как он подменил коробки. Я не фокусник. Однако я подозреваю, что ключ к проблеме многих весьма непривлекательных отравлений находится именно в этом коротком действии. Предлагаю вам поломать над этим голову. Кроме того, я надеюсь, что это устранит сомнения майора Кроу по поводу моей психики и моей порядочности. А теперь, прежде чем еще кто-нибудь выйдет из себя, дайте мне, пожалуйста, сигарету.