Для того чтобы скрыть рой новых мыслей, закрутившихся у него в голове, Эллиот прошел в кабинет, прежде чем кто-либо отозвался на слова профессора. Он включил лампу под зеленым абажуром, стоявшую на бюро, и выключил юпитер на столе. По контрасту обычный свет казался слабым, но все равно тело Маркуса Чесни, в последний раз сидящего за столом в своем кресле, было отчетливо видно.

Так что же? За два дня до своей смерти, судя по свидетельству комиссара Бостуика, Маркус Чесни был в полиции и задавал вопросы относительно точных размеров коробки с шоколадными конфетами в лавке миссис Терри. Сейчас на столе тоже лежала коробка дешевых шоколадных конфет. Она фигурировала в представлении. Но каким образом?

Эллиот вернулся в музыкальную комнату, где той же самой проблемой был занят майор Кроу.

– Но каким же образом, – допытывался главный констебль, – мог он объяснить, что кто-то отравил конфеты у миссис Терри, показав, как этот человек, это пугало (кто уж он там был – неизвестно), засунул зеленую капсулу ему в глотку?

Профессор Ингрем слегка пожал плечами. В его глазах, когда он посмотрел в другую комнату, сохранялось напряженное выражение.

– Это я вряд ли сумею вам сказать, – ответил он, – но если вы хотите знать мое мнение, я догадываюсь, что Чесни придумал эпизод с капсулой как дополнительный, проходящий, просто как часть представления, возможно даже вовсе ненужную часть. Мне кажется, наиболее важным моментом, который предлагался нашему вниманию, был момент, связанный с коробкой конфет, которая лежит сейчас на столе.

– Пожалуй, я больше не буду принимать во всем этом участия, – проговорил шеф местной полиции, немного помолчав. – Работайте дальше вы, инспектор.

Эллиот указал на одно из парчовых кресел, и профессор Ингрем осторожно уселся.

– Итак, сэр, мистер Чесни говорил вам, что действительной целью этого представления было показать, как можно было незаметно отравить конфеты?

– Нет, но он на это намекнул.

– Когда?

– Незадолго до начала представления. Я прижал его к стенке, так и сказал ему: «Признавайтесь!» Эта реплика, специально для вас, звучит совсем как в дешевой комедии. – Профессор Ингрем вздрогнул, невинно-бесхитростное выражение его лица сменилось умным и проницательным. – Вы знаете, инспектор, за обедом я понял, что в желании Чесни непременно показать нам этот спектакль было что-то непонятное. Цель его называлась как будто ненароком, словно для того, чтобы мы подумали, поспорили и наконец разобрались, в чем заключается настоящая задача, настоящая проблема. Но он все время собирался ввести эту настоящую задачу. Это было у него задумано еще до того, как мы сели обедать. Я сразу это понял. А тут еще молодой Эммет, у него все время рот был до ушей, как только он думал, что его никто не видит.

– Ну и что, сэр?

– Что? Вот почему я возражал против того, что представление было назначено на такое позднее время: целых три часа после обеда мы должны были ждать, пока он соизволит начать. Человеческое тщеславие и самолюбие – это святая вещь, и я готов с ними считаться, но на сей раз это было слишком. Я откровенно заявил: «В чем ваша игра? Я же вижу, что вы прячете что-то в рукаве». И он сказал мне на ушко: «Следите внимательно и тогда, может быть, увидите, каким образом были отравлены конфеты у миссис Терри, но готов поспорить на что угодно, что вы хоть увидите, да не поймете».

– У него была своя теория?

– Очевидно, была.

– Теория, которую он собирался доказать перед всеми вами?

– Очевидно.

– И что, – небрежно спросил Эллиот, – у него были определенные подозрения по поводу того, кто отравитель?

Профессор Ингрем бросил на него быстрый взгляд. В его глазах сквозило явное беспокойство. Можно было бы даже сказать, что у него загнанный вид, насколько это слово вообще применимо, когда речь идет о человеке с таким добрым, сердечным лицом.

– Именно такое впечатление у меня сложилось, – подтвердил он.

– Он вам что-нибудь сказал? Как-нибудь намекнул?

– Нет. Это испортило бы все дело.

– И вы думаете, что преступник убил его, потому что он знал?

– Мне это представляется вполне вероятным. – Профессор Ингрем пошевелился в своем кресле. – Скажите, инспектор, вы умный человек? Вы способны к тому, чтобы понять, разобраться? – На его губах мелькнула улыбка. – Одну минутку, постойте, позвольте мне объяснить, почему я задаю этот вопрос. При всем моем уважении к моему другу Бостуику я никак не могу сказать, что настоящее расследование – по крайней мере, в том виде, как оно велось до сих пор, – делает ему честь.

Лицо майора Кроу приняло мрачное, чопорное выражение.

– Комиссар Бостуик, – медленно проговорил он, – старается исполнить свой долг…

– Господи, да бросьте вы эту чепуху, – беззлобно отозвался профессор Ингрем. – Конечно, он исполняет свой долг. И все мы это делаем, помогай нам Бог. Однако исполнение долга отнюдь не равнозначно выяснению истины; иногда получается совсем наоборот. Я не утверждаю, что полиция состоит в заговоре против Марджори Уиллс, но очень неприятно, что племянница моего друга не может спокойно пройти по Хай-стрит: того и гляди кто-нибудь – даже ребятишки – запустит в нее комком грязи. Что сделано для того, чтобы разобраться в этом деле с отравленными конфетами? Найден ли путь решения этой проблемы? Что это за преступление? Почему были отравлены конфеты в лавке миссис Терри?

Он стукнул кулаком по ручке кресла.

– Комиссар Бостуик, – продолжал он, – придерживается утешительной и заманчивой доктрины, что, если человек не в себе, тут ничего не поделаешь. И для того чтобы подкрепить обвинение против Марджори, они ссылаются на сходный случай – хорошенькая параллель, черт возьми! – на Христиану Эдмундс.

Майор Кроу ничего на это не сказал.

– Сходный! Нельзя себе и представить менее похожих случаев, если исходить из самого главного: каковы были мотивы преступления? Христиана Эдмундс была психически ненормальна, если вам угодно, однако у нее было вполне реальное основание для совершения преступления, как у каждого убийцы. Эта молодая особа в тысяча девятьсот семьдесят первом году в Брайтоне отчаянно влюбилась в женатого доктора, который не отвечал ей взаимностью. Сначала она пыталась, безусловно, отравить стрихнином его жену. Это обнаружилось. Ей отказали от дома, и она в бешенстве удалилась. Для того чтобы доказать, что она невиновна, для того чтобы – как она сама утверждала – доказать, что в городе гуляет отравитель, который не имеет никакого отношения к мисс Христиане Эдмундс, она придумала отравить конфеты в кондитерской лавке, в результате чего погибло множество людей. Очень хорошо, только где же тут параллель? Можно ли сказать что-либо подобное о Марджори? Ради всего святого, где здесь мотив? Все наоборот: ее собственный fiancé[6], когда он приехал в Содбери-Кросс и узнал, что о ней говорят, готов был струсить и бежать из города.

В этот момент лицо профессора Ингрема приобрело такое выражение, которое можно было определить только как ангельски-кровожадное, что еще усиливалось треском его манишки. Он отсмеялся и несколько успокоился.

– Ладно, – сказал он. – Это ведь вы задали вопрос.

– А что, – неожиданно спросил Эллиот, – была ли мисс Уиллс помолвлена с кем-нибудь раньше?

– А почему вы об этом спрашиваете?

– Была или не была, сэр?

Ингрем снова бросил на него загадочный, непроницаемый взгляд:

– Насколько мне известно, нет. Мне кажется, Уилбер Эммет был к ней неравнодушен. Да и сейчас влюблен в нее. Однако его красный нос и – прошу прощения – полное отсутствие привлекательности вряд ли служили бы ему хорошей рекомендацией даже в том случае, если бы к нему благоволил Маркус. Надеюсь, я могу рассчитывать на вашу скромность?

Здесь вмешался майор Кроу.

– Чесни, как мне говорили, – заметил он бесцветным, лишенным всякого выражения тоном, – не поощрял ни одного из поклонников, всех отваживал от дома.

– В какой-то степени это верно, – не сразу отозвался профессор Ингрем. – Эти мартовские коты, как он их называл, нарушали его спокойную жизнь. Нельзя сказать, чтобы он их действительно отваживал, но…

– Я никак не могу понять, – сказал майор Кроу, – почему этот молодой человек, которого Марджори встретила за границей, так легко получил его одобрение.

– Вы хотите сказать, – прямо спросил его профессор Ингрем, – что ему вдруг захотелось поскорее выдать ее замуж?

– Я совсем не это имел в виду.

– Черта лысого не это! Но во всяком случае, вы не правы. Маркусу понравился молодой Хардинг. У него есть будущее; возможно, помогла и его чрезвычайная почтительность по отношению к Маркусу. Однако позвольте вас спросить, почему мы обсуждаем этот вопрос? Что бы ни было истинно или ложно в этом мире, – при этом манишка профессора Ингрема свирепо хрустнула, – абсолютно ясно одно: Марджори Уиллс не имеет ни малейшего отношения к убийству своего дяди.

Атмосфера в комнате снова переменилась, словно повысилась или понизилась температура. Следующий вопрос задал Эллиот:

– Вы знаете, что думает обо всем этом сама мисс Уиллс?

– А что?

– Она тоже считает, что кто-то ударил по голове мистера Эммета, сыграл предназначенную ему роль в представлении и дал мистеру Чесни отравленную капсулу?

Ингрем посмотрел на него с любопытством:

– Да. Это объяснение представляется наиболее вероятным, разве не так?

– Следовательно, когда мистер Чесни и мистер Эммет обсуждали свои планы в этой комнате после обеда, их кто-то подслушал, верно? Под дверью в коридор или под стеклянными дверьми на лужайку?

– Понятно, – пробормотал профессор.

Минуту или две на губах его бродила легкая улыбка. Он сидел, наклонившись вперед, положив руки на колени и растопырив локти, словно крылья. Его лицо приняло бессмысленное выражение, которое появляется у умного человека, когда он обращается к своим мыслям и быстро и уверенно приводит имеющиеся у него факты в нужную систему. Затем он снова улыбнулся.

– Понятно, – повторил он. – А теперь позвольте мне задать вопрос вместо вас, инспектор! – Он помахал в воздухе рукой, как это делают гипнотизеры. – Вот он, ваш следующий вопрос: «Где находились Марджори и Джордж Хардинг между четвертью десятого и двенадцатью?» Но это еще не все, вы пойдете дальше: «Где вы все находились в то время, когда разыгрывалось представление?» Вот что важно. «Возможно ли, чтобы один из вас, зрителей, выскользнул в темноте из комнаты и сыграл роль зловещего чудища в цилиндре?» Вы ведь это хотите узнать, правда?

Майор Кроу прищурился.

– Да, – сказал он.

– Это справедливый вопрос, – сказал профессор Ингрем довольным тоном. – И он заслуживает честного ответа, который заключается в следующем: я готов поклясться перед любым судом в мире, что ни один из нас не выходил из комнаты во время представления.

– Хм… Несколько смелое утверждение, не правда ли?

– Нисколько.

– Вы знаете, насколько там было темно?

– Я отлично знаю, насколько было темно. Во-первых, притом что в соседней комнате горел этот юпитер, здесь было совсем не так уж темно. Во-вторых, у меня есть и другие основания это утверждать, что подтвердят мои друзья, которые были там вместе со мною. Собственно, мы можем их спросить.

Он встал со своего кресла и жестом фокусника протянул руку по направлению к двери в коридор, в то время как Марджори и Джордж Хардинг входили в комнату.

Эллиот внимательно смотрел на новоявленного fiancé.

В Помпеях он видел только затылок Хардинга, и полная картина, которая предстала перед ним теперь, не доставила ему никакого удовольствия. Джорджу Хардингу было лет двадцать пять – двадцать шесть, не больше. У него была располагающая, открытая манера себя вести; в нем не было и тени неловкости, и он двигался среди людей так же естественно, как ходит кошка по каминной полке, на которой стоят вазочки и статуэтки. Он был довольно красив, в несколько восточноевропейском стиле: черные курчавые волосы, которые казались жесткими, как проволока, широкое лицо и необычайно выразительные глаза. Именно с такой наружностью было особенно трудно примириться простой душе Эллиота, получившего воспитание в одной из небольших частных школ в Англии. Этот человек был, по-видимому, желанным гостем в любом обществе (и отлично это знал).

Через дверь, ведущую в кабинет, Хардинг увидел тело Маркуса Чесни, и лицо его тут же приняло озабоченно-сочувственное выражение.

– Нельзя ли закрыть эти двери? – спросил он, беря Марджори под руку. – Я хочу сказать: вы ничего не имеете против?

Марджори высвободила свою руку, к его явному удивлению.

– Все в порядке, ничего страшного, – сказала она, глядя тем не менее прямо в лицо Эллиота.

Эллиот закрыл двери.

– Марджори сказала, что вы хотите меня видеть, – продолжал Хардинг, оглядывая присутствующих с самым дружелюбным видом. Его лицо омрачилось. – Только скажите мне, чем я могу помочь? Что здесь можно сказать? Все это ужасно, отвратительно, это… о, вы понимаете…

(Сейчас мы видим его глазами Эллиота, и совсем необязательно таким, каков он есть на самом деле; и поэтому было бы несправедливо подчеркивать то кислое впечатление, которое произвели на него простые, непосредственные слова Хардинга и такой же простой, естественный жест, их сопровождавший. Майору Кроу и комиссару Бостуику, которым Хардинг нравился, все это показалось вполне искренним.)

Эллиот предложил ему сесть.

– Вы – мистер Хардинг?

– Совершенно верно, – подтвердил тот с таким же выражением, какое бывает у маленького щенка, который хочет угодить. – Марджори говорит, вы хотите, чтобы все мы рассказали, что здесь произошло, когда… словом, когда бедный старый джентльмен… когда его убили.

– Он хочет гораздо большего, – засмеялся профессор Ингрем. – Он подозревает, что вы, или Марджори, или я…

– Одну минутку, сэр, – резко оборвал его Эллиот. Он повернулся к двум другим. – Сядьте, пожалуйста. – (В комнате возникла некоторая неловкость.) – Да, нам потребуется заявление. Но я хочу задать вам еще несколько вопросов, и ответы на них могут оказаться более важными, чем любое заявление. Вы знаете, что мистер Маркус Чесни приготовил для вас список вопросов, связанных с его спектаклем?

После легкой паузы ответила Марджори:

– Да, конечно. Я сама вам об этом сказала.

– Если вам зададут эти самые вопросы, вы сможете дать на них точные ответы?

– Да, но послушайте, – сказал Хардинг. – Я могу сделать еще лучше, если вы хотите знать, что и как там происходило. Я снял все это на пленку.

– А пленка у вас цветная?

– Цветная? Господи, конечно нет. Самая обычная, черно-белая. Цветная пленка для внутренних съемок да еще при таком свете была бы…

– Тогда боюсь, что в некоторых наших затруднениях фильм нам не поможет, – сказал Эллиот. – А где у вас этот фильм?

– Я сунул его под крышку радиолы, когда началась вся эта суматоха.

Его, казалось, разочаровало то, как Эллиот принял его заявление, словно он почувствовал, что намечается некоторый спад напряжения. Эллиот подошел к радиоле и поднял крышку. Открытый кожаный футляр с аппаратом внутри лежал на покрытом зеленым сукном диске проигрывателя. За спиной Эллиота трое свидетелей неловко уселись в кресла и смотрели на него; он их видел, они отражались в стекле картины, висевшей над радиолой. Кроме того, он заметил в том же самом стекле удивленный, вопросительный взгляд, который майор Кроу бросил в сторону комиссара Бостуика.

– Вот у меня этот список, – объяснил Эллиот, доставая бумажку из записной книжки. – Вопросы сформулированы лучше, чем те, что мог бы придумать я, поскольку они направлены на то, чтобы выяснить наиболее важные моменты…

– Какие моменты? – быстро спросила Марджори.

– Мы здесь находимся именно для того, чтобы все выяснить. Я буду задавать каждый вопрос всем вам по очереди и попросил бы каждого из вас давать наиболее точные и полные ответы.

Профессор Ингрем приподнял почти незаметные брови:

– А вы не боитесь, инспектор, что мы тут уже состряпали для вас соответствующую историю?

– Я бы не советовал вам это делать, сэр. И я думаю, что вы действительно этого не сделали, потому что доктор Чесни мне говорил, что вы всегда и во всем противоречите друг другу. И если это изменится, я сразу пойму, в чем дело. Итак, можете ли вы оправдать то, чем хвалитесь, и ответить на вопросы с максимальной точностью?

– Да, – ответил профессор Ингрем с загадочной улыбкой.

– Да, – со злостью бросила Марджори.

– Я не уверен, – сказал Хардинг. – Я больше думал о том, чтобы все попало в кадр, было заснято, и поэтому не мог обращать внимание на детали. Но все равно я думаю, что смогу. В нашем деле нужно всегда смотреть во все глаза…

– А чем вы занимаетесь, мистер Хардинг?

– Я занимаюсь химическими исследованиями, – ответил Хардинг с такой твердостью, словно он бросал кому-то вызов. – Но это не важно. Начинайте.

Эллиот закрыл крышку радиолы и положил на нее свою записную книжку. Это было похоже на то, как кондуктор поднимает флажок, давая знак машинисту отправлять поезд, на то, как начинает крутиться колесо, как раздвигается занавес и зажигаются огни рампы.

Эллиот знал, что этот список вопросов содержит все ключи к раскрытию истины – при том, конечно, условии, что у него хватит ума правильно оценить не только значение ответов, но и значение самих вопросов.

– Первый вопрос… – начал он и услышал, как за его спиной скрипнули кресла, оттого что те трое напряглись, приготовившись слушать и отвечать.