Примерно час спустя доктор Фелл собрал всех в библиотеке перед пылающим камином. Однако Марджори там не было. Не было по вполне понятным причинам и Бостуика с Хардингом. Все остальные сидели полукругом перед огнем в позах, которые Эллиот, сохранивший, несмотря на смертельную усталость, способность смотреть на вещи юмористически, назвал бы достойными голландского натюрморта.

Доктор Чесни заговорил первым. До этого он сидел, положив локти на ломберный столик и опустив на них голову.

– Итак, – пробормотал он, подняв голову и оглядев присутствующих, – это все-таки был посторонний. Черт возьми! Мне кажется, я это чувствовал костями, всем своим нутром.

– Правда? – вежливо отозвался профессор Ингрем. – А мне кажется, именно вы постоянно твердили, какой прекрасный человек этот Хардинг. Во всяком случае, тогда, когда вы с таким вкусом устроили сегодня эту великолепную свадьбу…

Доктор Чесни вспыхнул:

– Неужели вы не понимаете, что я вынужден был это сделать, будь оно все неладно! По крайней мере, мне так казалось. Хардинг меня уговорил. Он сказал…

– Он много чего говорил, – мрачно заметил майор Кроу.

– Но когда я думаю о Марджори, о том, чего ей стоила вся эта история…

– Что же вы об этом думаете? – спросил профессор Ингрем, подбирая кости и складывая их снова в чашечку. – Вы всегда были плохим психологом, мой мальчик. Неужели вы думаете, что она его любит? Что она вообще его когда-нибудь любила? Как по-вашему, почему я выразил сегодня такой решительный протест против этой мерзкой, поистине дьявольской затеи?

Он взял чашечку с костями и встряхнул ее. Он посмотрел на доктора Фелла, на Эллиота и майора Кроу поочередно:

– Однако мне кажется, джентльмены, что вы должны дать нам кое-какие объяснения. Мы хотим знать (как всегда в конце всякой истории), каким образом вы догадались, что Хардинг – убийца, как вы собираетесь убедить суд в том, что это так. Вам, может быть, это ясно, а вот нам – нет.

Эллиот посмотрел на доктора Фелла.

– Сделайте это сами, сэр, – мрачно предложил он, на что майор Кроу согласно кивнул головой. – Я что-то плохо соображаю.

Доктор Фелл, держа в руках набитую трубку и тронув локтем высокую пивную кружку, стоящую рядом на столе, задумчиво смотрел на огонь.

– Есть несколько моментов во всем этом деле, – начал он голосом, который для него можно было назвать негромким, – вызывающих мое глубокое сожаление. Я сожалею о них потому, что та легкомысленная идея, которая пришла мне в голову почти четыре месяца назад, была, в сущности, началом разгадки. Вероятно, нужно начинать с самого начала, а может быть, даже и раньше, для того чтобы показать вам события в их последовательном развитии, так, как они представляются мне, и довести их до настоящего момента, когда вы сами имели возможность их наблюдать.

Итак, семнадцатого июня несколько ребятишек отравились конфетами, купленными в лавке миссис Терри. Я уже изложил инспектору Эллиоту свои соображения, которые заставили меня прийти к мысли (уже в то время), что преступник был не настолько глуп, чтобы использовать примитивный способ – бросить горсть отравленных конфет в открытую коробку на прилавке. Я считал гораздо более вероятным то, что тут действовали значительно более изощренные методы вроде сумки или саквояжа с захватом, с помощью которого можно с легкостью проделать довольно неудобную процедуру – поменять местами две открытые ячейки с конфетами. Я подумал, что надо бы поискать человека, который (скажем, за неделю или еще раньше до этого) входил в лавку с дорожной сумкой. Тут же встало непременное условие: появление этого человека в лавке с сумкой в руках не должно было обратить на себя внимание, а следовательно, и запомниться как явление необычное и непривычное, и таким человеком мог быть доктор Чесни или Эммет.

Однако, – продолжал доктор Фелл, указывая трубкой в сторону Эллиота, – как я уже указывал инспектору, существует и другая возможность. Даже на доктора Чесни или мистера Эммета обратили бы внимание, если бы один из них вошел в лавку с сумкой в руках, – в том смысле, как обращают внимание, замечают все, что происходит в обычной жизни. Но существует еще один тип покупателя с сумкой в руке, на которого миссис Терри не обратит ни малейшего внимания и о котором тут же забудет.

– Другой тип покупателя? – заинтересовался профессор Ингрем.

– Это турист, – сказал доктор Фелл. – Как мы знаем, – продолжал он, – через Содбери-Кросс проходит главное шоссе, главный туристский маршрут. Движение по шоссе достаточно оживленное, а временами становится даже напряженным. Икс, Игрек или Зет, никому не известный турист, который едет мимо на машине, вполне мог войти в лавку, спросить пачку сигарет и снова исчезнуть, так что хозяйка через минуту и думать о нем забудет. Доктор Чесни и мистер Эммет – местные жители, хозяйка лавки увидит их и запомнит, тогда как Икс, Игрек или Зет, никому не знакомые люди, никоим образом не отпечатаются у нее в памяти; впечатление о них исчезнет, не успев как следует закрепиться.

Все это, однако, сильно смахивает на безумные измышления лунатика. Ну с какой стати совершенно незнакомому человеку вдруг придет в голову совершить подобный поступок? Это мог бы сделать неизвестный преступник-маньяк. Но не могу же я сказать майору Кроу: «Ищите (по всей Англии) человека, которого не знают в Содбери-Кросс, человека описать которого я не могу, – он ехал в машине, о которой я не имею ни малейшего понятия, и в руках у него была дорожная сумка, в существовании которой я вовсе не уверен». Мне казалось, что все это слишком фантастично; я отложил эту идею в долгий ящик, а теперь, вспомнив, проклинаю себя на чем свет стоит.

– Ведь что произошло сегодня утром?

– Ко мне явился Эллиот и всколыхнул мою память своим рассказом. К тому времени я уже получил письмо Маркуса Чесни; вся драма была в основном мне известна со слов глухого официанта; и то, что мне рассказал Эллиот, поразило меня до глубины души. От него я узнал (боже мой, узнал наконец!), что в Италии мисс Уиллс встретилась и обручилась со своим волооким обольстителем – мистером Хардингом. Не было никакого резона подозревать Хардинга на том только основании, что он был посторонним человеком. И в то же время у нас есть самые веские основания подозревать кого-то, некоего человека, принадлежащего к тесному кружку, собравшемуся вокруг Маркуса Чесни, кого-то, кто использовал изощренно-сложный спектакль, достойный фокусника-иллюзиониста, в собственных целях: с ловкостью жонглера он встроил в это представление свой собственный номер – убийство. Следовательно, нам необходимо исследовать это представление.

Мы знали, что оно было задумано до того, как состоялось. Мы знали (по сути дела, нам твердили об этом с утра до ночи), что это будет представление фокусника-иллюзиониста, в котором ни на минуту нельзя верить своим глазам. Мы могли предполагать, что фокусы не ограничатся одной только сценой, что в них будут вовлечены и зрители. Послушайте, что пишет на эту тему в своем письме Чесни, он говорит о свидетелях: «Они не знают, что происходит на сцене, и еще менее того – что происходит среди зрителей. Покажите им потом ясное и точное, черным по белому, изображение того, что происходило, и они вам поверят. Но и тогда они не смогут правильно интерпретировать то, что увидели собственными глазами».

Итак, когда мы пытались решить загадку этого представления, нам встретились три противоречивых момента, которые требуют объяснения.

а) Почему Чесни включил в список вопросов, на которые он просил вас ответить, один абсолютно ненужный вопрос? Зачем он сказал, что доктор Немо – это Уилбер Эммет, если сразу же после этого он спрашивает, какого роста был человек в цилиндре?

б) Почему он настаивал на том, чтобы все присутствующие были в вечерних туалетах? В вашем доме не было привычки переодеваться к обеду, однако именно в тот самый вечер он настаивал на том, чтобы все переоделись.

в) Для чего он включил в свой список вопросов вопрос номер десять? На этот вопрос, в общем-то, никто не обратил особого внимания, но меня он беспокоит. Насколько вы помните, он звучал так: «Кто из присутствующих говорил? Что было сказано?» И сразу же после этого следует примечание: он требует буквального ответа на вышеназванный вопрос. Но где же здесь подвох? Все свидетели единодушно согласились с тем, что говорил на сцене один Чесни; в действительности несколько слов было сказано – громко или шепотом – кем-то из зрителей. Так в чем же тут ловушка?

Господа, ответ на пункты «а» и «б» представляется мне абсолютно ясным. Он сказал вам, что доктор Немо – это Уилбер Эммет, по той простой причине, что доктор Немо – вовсе не Уилбер Эммет, а кто-то другой – другой человек, на котором тоже были фрачные брюки и лакированные туфли, как и на Уилбере Эммете. Однако совершенно очевидно, что этот человек не мог быть одного роста с Эмметом. В противном случае вопрос: «Какого роста был человек, вошедший через дверь с лужайки?» – был бы лишен всякого смысла. Если бы этот человек был одного роста с Эмметом, то есть шести футов, и если бы вы сказали «шесть футов», вы все равно были бы правы. Значит, он должен был подсунуть вам кого-то, рост которого отличался бы на несколько дюймов от роста Эммета, и в то же время на нем должны быть фрачные брюки и лакированные туфли.

Хрррр! Где же нам искать такого человека? Конечно, это может быть и посторонний, это может быть любой его знакомый из Содбери-Кросс. Однако в этом случае шутка потеряла бы весь свой смысл. Ничего интересного в этом трюке не было бы, просто обыкновенный обман; и тогда не имели бы смысла слова из письма: «Они не знают, что происходит на сцене, и еще менее того – что происходит среди зрителей». Если эти слова вообще что-нибудь означают, они могут значить только одно: человек в цилиндре – это один из зрителей.

И в тот же миг фальшивое дно трюка, как говорится, раскрывается. Мы видим, что у Маркуса Чесни был еще один сообщник, помимо Уилбера Эммета. Сообщник, невинный с виду. Сообщник, как это обычно бывает во время циркового представления, который находится среди публики. В течение двадцати секунд, когда был погашен свет и наступила полная темнота, Эммет и этот другой сообщник поменялись местами.

Тот, что находился среди зрителей, в течение этих двадцати секунд выскользнул через дверь на лужайку, а Эммет проник в комнату и занял его место. Именно этот второй сообщник, а не Эммет играл роль доктора Немо. А Эммет тем временем сидел или стоял среди зрителей в течение всего представления. Таков был план, в этом и заключалась вся соль этой ловушки, которую придумал Маркус Чесни.

– Но кто же это был?

– Кто именно заменил Эммета?

– Здесь уже все достаточно просто. Мисс Уиллс исключается по вполне понятным причинам. Профессор Ингрем исключается по трем по крайней мере причинам: он сидел дальше всех от дверей, в том кресле, которое предназначил ему Чесни; у него хорошо видная сверкающая лысина; и наконец, очень маловероятно, что Чесни выбрал бы в сообщники человека, которого ему больше всего хотелось провести.

– А Хардинг?

– Рост Хардинга – пять футов девять дюймов. У него так же, как и у Эммета, достаточно стройная фигура, оба имеют примерно одинаковый вес: Хардинг весит одиннадцать стоунов, а Эммет – одиннадцать и восемь фунтов[20]. И у того и у другого темные, гладко зачесанные волосы. Хардинга поместили с левого края – самая невыгодная позиция для человека, который собирается снимать все представление на пленку, по сути дела – просто нелепо было сажать его на это место, и тем не менее именно это место было ему предназначено, в двух шагах от двери на лужайку. И наконец, Хардинг держал в руках камеру, так что его правая рука естественно закрывала лицо. Ясно?

– Ясно, – мрачно согласился профессор Ингрем.

– Ничто не могло быть легче с психологической точки зрения, чем произвести такую замену. Никто бы не заметил разницу в росте, поскольку он стоял, а остальные сидели. Кроме того, Хардинг говорил, что ему пришлось пригнуться, имея в виду, что это сделал Эммет. Вас вообще ничего не стоило обмануть, поскольку незначительную разницу во внешности скрывала темнота. Хардинг хорош собой, Эммет поразительно некрасив, но подмены никто не заметил из-за темноты и из-за руки, скрывавшей лицо. Вы вообще не обращали на него никакого внимания, иначе вы бы не видели того, что происходит на сцене. Утверждать, что вы видели и Хардинга, и сцену, противоречило бы реальности. Вы говорите, что видели Хардинга «краешком глаза», и это верно: то, что вы видели, всего лишь общие очертания фигуры, и ничего больше. Вы видели Хардинга только потому, что ожидали видеть Хардинга.

Темнота, кроме того, способствовала еще одной психологической шутке, которую с вами сыграли. Вы утверждаете, что человек, который держал кинокамеру, громко что-то сказал. Я осмелюсь высказать скромное предположение, что ничего подобного не было. Психологический эффект темноты во время представления заключается в том, что люди автоматически начинают говорить шепотом. И этот шепот воспринимается как обычный голос, иногда даже слишком громкий голос; если вы пойдете в театр и услышите, как кто-то у вас за спиной болтает, вам покажется, что говорят в полный голос, и вы непременно выругаетесь. В действительности же это шепот, хотя вы этому не поверите, если не услышите для сравнения шепот в нормальных условиях. Поэтому я высказываю предположение, что когда этот человек сказал: «Ш-ш-ш! Человек-невидимка», – это было сказано шепотом. Поэтому вы и обманулись, ведь когда люди шепчут, все голоса звучат одинаково. И вы услышали голос Хардинга, потому что вам и в голову не пришло, что это может быть кто-то другой.

Вот и получается, что Хардинг – наиболее подходящая фигура для роли второго сообщника. Чесни не стал бы выбирать вас, профессор Ингрем, потому что вы постоянно с ним спорили. Не выбрал бы он и вас, доктор Чесни, по той же причине, не говоря уже о том, что вы не одного роста с Эмметом и это автоматически исключало вас из числа возможных претендентов. Нет. Он бы выбрал почтительного, подобострастного Хардинга, который с восторгом ловил каждое его слово, льстил его тщеславию, который верил всем его теориям. В довершение ко всему у него была кинокамера, которую можно было использовать не только по ее прямому назначению.

Таким образом, мы снова возвращаемся к Хардингу. Если во всем этом деле существует лейтмотив, то это высшая степень почтения, которую Хардинг неизменно оказывал Маркусу Чесни. Оно никогда не ослабевало, никогда не колебалось, никогда не бывало неприятным. Всегда было неизменно и абсолютно, кроме одного-единственного случая, когда как раз этого никак не должно было случиться. Это представление было предметом гордости Чесни, было дорого его сердцу. Он относился к нему со всей серьезностью и рассчитывал на такое же отношение со стороны всех остальных. И вот в самый драматический момент представления, когда доктор Немо торжественно входит в комнату, этот (якобы) Хардинг, после того как его специально предупредили, чтобы он хранил полное молчание, вдруг отпускает свою насмешливую реплику: «Ш-ш-ш! Человек-невидимка». Это внезапное веселье, остроумие за счет Маркуса Чесни кажется весьма странным. Оно могло бы вызвать смех, оно могло бы испортить все дело. И тем не менее этот (якобы) Хардинг это сделал.

Итак, еще через минуту я покажу вам, почему это замечание само по себе является свидетельством против Хардинга. Но пока ограничусь лишь тем, что я об этом подумал: «Что-то здесь не то. Это Эммет, это он изображает Хардинга». И поскольку Эммета не более, чем Хардинга, можно было заподозрить в том, что он позволил себе смеяться над Маркусом Чесни, что он может усомниться в святости элевсинских мистерий, эта реплика тоже была обусловлена заранее. Даже этот момент, эти слова – все было запланировано в представлении. Таким образом, мы возвращаемся к старому вопросу: «Кто из присутствующих говорил? Что было сказано?»

Я не стараюсь забежать вперед, господа. Я рассказываю вам всю историю – по мере того, как она раскрывается. Именно таким путем шли мои мысли, когда Эллиот рассказывал мне об этих событиях. Поначалу я не мог его особенно обнадеживать, сказав ему, что убийца – Хардинг.

Доктор Чесни бросил на рассказчика удивленный взгляд.

– Обнадеживать? – спросил он подозрительно. – В чем это обнадеживать? Почему, собственно, он должен был надеяться на то, что виноватым окажется Хардинг?

Доктор Фелл долго и громогласно откашливался.

– Хм, – замялся он. – Я просто оговорился. Что, будем продолжать? Однако даже на этом этапе, даже если отбросить в сторону все соображения, касающиеся мотивов, все, кроме чистой механики совершения преступления, становится абсолютно ясно, что Хардинг мог играть роль доктора Немо.

Посмотрите на хронологическую сторону событий. В течение двадцати секунд полной темноты между моментом, когда был погашен свет, и тем, когда Маркус Чесни открыл двойные двери, Эммет вполне мог незаметно войти с лужайки в музыкальную комнату через стеклянную дверь. Затем он мог взять у Хардинга камеру, а тот выскользнул из комнаты через те же самые двери и надел на себя все, что полагается, чтобы превратиться в доктора Немо. Для того чтобы обменяться местами, им потребовалось не более трех секунд, и, таким образом, оставалось не менее сорока секунд до появления доктора Немо. У Хардинга была в распоряжении почти целая минута – вполне достаточно для того, чтобы переодеться. Профессор Ингрем скажет вам, какую уйму разнообразных действий можно сделать за минуту.

Пробыв в кабинете тридцать секунд, Немо выходит. Теперь давайте рассмотрим обратную перегруппировку, то, как он вернулся на место. Каким образом это укладывается в нашу хронологическую схему?

В это время я еще не видел фильма. Но Эллиот пересказал мне показания Хардинга. Хардинг говорил: «Как только этот тип в цилиндре исчез из объектива, я отступил назад и выключил аппарат». Другими словами, именно это сделал Уилбер Эммет (который в данный момент изображал Хардинга). Он перестал снимать в тот самый момент, как доктор Немо вышел из кабинета. Но почему же? Ведь представление, как вы знаете, еще не было окончено. Маркусу Чесни еще оставалось драматически уронить голову на стол, изображая смерть, а потом встать и закрыть двери. Чесни давал им время для того, чтобы снова поменяться местами.

Таким образом, совершенно ясно, что Эммет после того, как доктор Немо вышел из кабинета, «отступил назад» из поля зрения других и выскользнул из музыкальной комнаты для того, чтобы встретиться с Хардингом. Таков был план – план Маркуса Чесни. Однако у Хардинга, если моя теория верна, был свой вариант этого плана. Он закончит эпизод с капсулой, даст Маркусу Чесни отравленную капсулу. (Разумеется, никакой второй капсулы не существовало. Все эти разговоры по поводу второй капсулы совершенно излишни. Если было обусловлено, что Хардинг будет играть роль доктора Немо, для чего же тогда вторая капсула? Была всего одна, та самая, которую заранее вручили Хардингу и в которую он ввел с помощью шприца синильную кислоту.) После этого Хардинг был готов осуществить свой собственный вариант плана.

Итак, доктор Немо выходит из кабинета, а Уилбер прекращает съемки и потихоньку выскальзывает из музыкальной комнаты через стеклянные двери. Хардинг, которому нужно всего несколько секунд для того, чтобы освободиться от маскарада, в отличие от одевания, которое требует большего количества времени, ожидает его. По ту сторону узкой лужайки, в густой тени, уже стоит прислоненная к дереву кочерга, приготовленная задолго до того. Он знаком показывает Эммету, чтобы тот подошел, берет у него камеру, знаком указывает ему на дом и, когда тот поворачивается, чтобы идти, ударяет его кочергой, обернув предварительно руку носовым платком. После этого он незаметно входит в музыкальную комнату, прежде чем включается свет. Время (как подсчитал профессор Ингрем) – пятьдесят секунд.

Профессор Ингрем вертел в руках чашечку с игральными костями. Он нахмурился и покачал головой:

– Справедливо, я это признаю. Времени у него было достаточно. Но вам не кажется, что этот человек подвергал себя отчаянному риску?

– Нет, – ответил доктор Фелл. – Риска тут не было никакого.

– Но если, предположим, кто-то – все равно кто, не тот, так другой – включил бы свет слишком рано? Предположим, что свет включили бы до того, как он вернется в музыкальную комнату?

– Вы забываете самого Чесни, – грустно сказал доктор Фелл. – Вы забываете, что этот человек практически организовал свое собственное убийство. Он сам больше, чем кто бы то ни было, был заинтересован в том, чтобы Хардинг благополучно вернулся на свое место, прежде чем зажжется свет. Если бы Хардинг попался, это разрушило бы схему Чесни, превратило бы его в посмешище. Этого нельзя было допустить. Вы помните, что я сказал минуту тому назад? Чесни приготовил вам дополнительное угощение, еще один добавочный элемент спектакля: то, что он сначала спокойно посидел за столом, а потом уронил голову на стол, изображая смерть; это, очевидно, была импровизация, поскольку в списке вопросов не было ничего, касающегося этого момента. Итак, после ухода Немо вам преподнесли еще одну лишнюю сцену. Специально для того, чтобы Хардинг успел переодеться и вернуться на место. По-видимому, Хардинг дал ему условный сигнал, что-нибудь вроде кашля, чтобы сообщить ему, что все в порядке. И после этого Чесни закончил представление, закрыв двери. Неизвестно, много или мало времени потребовалось Хардингу для того, чтобы проломить череп Эммету. Может, двадцать, а может быть, и все сто двадцать секунд. Но Чесни не окончил бы представления, не удостоверившись, что Хардинг вернулся на свое место.

– Черт бы побрал его подлую душу! – взревел Джо Чесни, грохнув кулаком по ломберному столику так, что доска для триктрака подпрыгнула. – Так, значит, все это время он играл в беспроигрышную игру?

– Да.

– Продолжайте, – спокойно попросил профессор Ингрем.

Доктор Фелл фыркнул:

– Таково было положение вещей сегодня утром. И как вы понимаете, мне было очень важно посмотреть этот фильм, который, как я думал, снимал Эммет. Хардинг, как раз перед тем, как я потерпел свою первую крупную неудачу, начал вызывать во мне определенное любопытство, чтобы не сказать – мрачные подозрения. Он – ученый-химик, он мог получить синильную кислоту в любую минуту. Только он из всех возможных участников мог в одну секунду натянуть и снять резиновые перчатки. Не знаю, пытались ли вы когда-нибудь проделать такой эксперимент. Надеть перчатки сравнительно просто, если, конечно, они посыпаны изнутри тальком. Но вот мгновенно снять их – это совсем другое дело, если вы не знаете, как это делается. Их нельзя снимать, стягивая за пальцы, как это делается с обычными перчатками. Вы их только порвете ко всем чертям или так и будете дергать за пальцы, проклиная все на свете. Их нужно заворачивать, начиная от запястья, – именно в таком виде, аккуратно свернутыми, их нашли. Я проявил к этим перчаткам интерес, который удивил инспектора Эллиота.

Однако образ Хардинга-убийцы возник у меня в виде четкого, яркого отпечатка еще до того, как я посмотрел фильм. Мне это стало ясно из беседы, которую Эллиот имел с мисс Уиллс в квартире Стивенсона над его аптекой. Я подслушал эту беседу, джентльмены. Подслушал, потеряв всякий стыд и чувство собственного достоинства. Там, в дверном проеме между гостиной и спальней, висела простыня; за этой простыней, в спальне, я и затаился (если вы можете себе представить меня в подобной позиции).

До этого времени я ничего не знал о Хардинге, кроме того, что мне рассказал Эллиот. Но теперь – клянусь громом! – я кое-что узнал! Ведь раньше Эллиот уверял меня, что Хардинг понятия не имел о Содбери-Кросс – до того дня, как встретил мисс Уиллс во время их путешествия по Средиземноморью. А тут я узнаю, что они были уже давным-давно знакомы, знали друг друга еще до того, как произошли эти печальные события, связанные с лавкой миссис Терри, и что она ездила в Лондон для того, чтобы с ним встречаться. Будьте так добры, джентльмены, не старайтесь выразить удивление, – раздраженно заметил доктор Фелл. – А вы, доктор Чесни, обуздайте свое желание съездить мне по голове этими каминными щипцами. Это обстоятельство вам прекрасно известно. Даже ваши горничные об этом знают. Можете спросить у них.

И все-таки самой ценной информацией было то, что я увидел две стороны его характера. Разумеется, нельзя обвинять человека в том, что он скрыл от семьи девушки факт своего знакомства с ней, избрав для этого окольные пути, хотя этот путь представляется мне излишне сложным. Я не могу его за это винить. Однако я ставлю ему в вину вот что (а инспектор Эллиот просто готов его за это убить): он томно заявляет этой девушке, что ему так и так нужен отдых, что он с удовольствием съездил бы за границу, а она может заплатить за эту поездку, поскольку он в результате познакомится с ее семьей. Но это еще не все. Джентльмены, я стоял в спальне аптекаря, и я (если этому можно поверить) прямо-таки онемел от удивления. Меня посетили видения, я слышал голоса. Мне казалось, что я слышу запах надушенных локонов Вейнрайта. Я видел призрак Уоррена Уэйта, он сидел в кресле-качалке; за окном витали призраки смерти, прекрасные глаза Ричесона бросали на меня обольстительные взоры, маячила лысина Притчарда.

Но в этом есть и другая сторона. Хардинг, что бы о нем ни говорили, великолепный актер. Взять хотя бы маленькую сценку в Помпеях, о которой мне рассказывали. Один момент! Не важно, от кого я об этом услышал. Но если то, что я узнал, подслушивая за простыней в доме аптекаря, было правдой, задумайтесь на минуту, что означала эта помпейская сцена! Хардинг, преданный, невинный, героический, стоит перед вами и слушает, как вы рассказываете ему о Содбери-Кросс. Подумайте о том, как он ловко навел разговор на отравителей и пытался вас прощупать, пока вы не сказали ему: «Наверное, в те времена нетрудно было совершить массовое убийство и остаться безнаказанным». Вспомните о том, как он удивился, как торопливо стал прятать путеводитель, когда понял, что совершил оплошность, затронув запретную в вашей семье тему. Подумайте о…

Впрочем, нет нужды все это подчеркивать. Однако пусть эта сцена останется в вашей памяти как некий символ всего того, что было дальше. Она представляет собой отличную картину душевного облика мистера Хардинга. По тому законченному, продуманному до мельчайших деталей лицемерию во всем, что он говорил и делал во время этой сцены, по тому, как он подталкивал, подсказывал, отступал и утверждал себя, я считаю, что он достоин занять подобающее место (в этой группе моих злонамеренных знакомцев) рядом со святошей Вилли Палмером.

Однако отвлечемся от метафизики. Потом мы увидели фильм, и он разрушил всю схему. Ошибка была настолько грубой, что я в то время подумал, что Хардинг спасен: ему удалось выбраться без всякой посторонней помощи.

Вы все видели этот фильм. Однако некоторые из нас, когда мы его смотрели, не обратили внимания на одну деталь. Вот какую. Если мы примем рассказ Хардинга, если мы согласимся, что фильм снимал он, если мы признаем его алиби и не будем думать, что за этим скрываются какие-то подвохи, – если мы все это примем во внимание, то это означает: фильм представляет собой то, что видел Хардинг.

Вы улавливаете мою мысль? – спросил доктор Фелл очень серьезно. – В фильме было только то, что он видел, и ничего другого. В него входили только те моменты действия, происходившего в кабинете Маркуса Чесни, которые он мог видеть со своего места. Это было нечто вроде отчета одного очевидца. Мы, следовательно, могли видеть только то, что видел Хардинг. Однако послушаем других очевидцев, послушаем показания самого Хардинга и посмотрим, что же там происходило? Вернемся к самому началу представления Маркуса Чесни. Гротескная фигура в цилиндре вступает в комнату через стеклянные двери. Он медленно движется вперед, и Хардинг шепотом произносит: «Ш-ш-ш! Человек-невидимка». Фигура оборачивается и смотрит на зрителей.

Но что мы видим в самом фильме? В тот момент, когда фигура только появляется на экране, ее голова уже поворачивается в нашу сторону для того, чтобы на нас посмотреть. Человек появляется. Голова поворачивается. Вот каким образом мы видим в первый раз доктора Немо. Нет никакого сомнения в том, что он обернулся для того, чтобы на нас посмотреть сразу же после того, как Хардинг произнес свои слова: «Ш-ш-ш! Человек-невидимка», – потому что это единственный раз, когда он посмотрел на зрителей. Но каким же образом, черт возьми, мог Хардинг произнести эти знаменательные слова и вообще какие бы то ни было слова? Ведь до этого момента мы не видели человека-невидимку, и он тоже его не видел!

Он вообще не видел стеклянных дверей, он сидел близко к левому краю и не мог их видеть. Мы не могли видеть, как человек вошел, не видели его, пока он не обернулся и не посмотрел на нас. Каким же образом (спросите себя об этом) мог Хардинг знать, как выглядит доктор Немо? Как он мог дать ему такое точное определение еще до того, как доктор Немо появился в поле его зрения?

Найти ответ на этот вопрос совсем несложно. Кто бы там ни стоял, держа в руках камеру, этот человек был сообщником устроителей представления; он заранее знал, как выглядит доктор Немо; ему была дана соответствующая реплика, которую он должен был произнести шепотом; он видел, как Чесни повернул голову, знал, что настало время, и проговорил свои слова на несколько секунд раньше: когда другие могли видеть доктора Немо, а он еще не мог. Поскольку впоследствии Хардинг клялся и божился, что произнес эти слова, было совершенно ясно, что он является сообщником – независимо от того, он или Эммет снимал фильм. Это и подтвердило мое первоначальное предположение, что снимал фильм Эммет, а Хардинг играл роль доктора Немо.

Во время предварительного просмотра, который состоялся сегодня днем, я уже готов был проговориться и объявить об этом. Я уже начал было произносить соответствующие звуки, как вдруг выскочил вперед майор Кроу со своим метким замечанием касательно того, что Маркус Чесни сам все организовал таким образом, чтобы его убийца мог сделать свое дело. Это совершенно справедливо, хотя Кроу имел в виду нечто другое. Но в эту самую минуту все мое построение рухнуло с треском.

Мы совершенно отчетливо видели доктора Немо на экране. И рост его был шесть футов.

Он был не только шести футов ростом, но и по походке в нем безошибочно можно было узнать Уилбера Эммета.

На меня это подействовало как мощный удар в солнечное сплетение, от которого я не мог опомниться в течение нескольких часов.

Позвольте порекомендовать вам смирение в качестве одной из добродетелей. Весьма освежающая добродетель. Я был так чертовски уверен, что я прав! Я не просто складывал из каменьев свою башню, я скреплял эти каменья раствором, чтобы они крепче держались. И только тогда, когда сегодня днем мы нашли в ящике стола мисс Уиллс картонный футляр от юпитера, я понял: снова, в надцатый раз, нас водили за нос, мы попались на очередной трюк неистощимого на выдумки Чесни. Это был финальный трюк, однако он делал замысел Хардинга трижды неуязвимым.

Конечно, один пункт заставил нас некоторое время блуждать во тьме. В данном случае даже не важно, кто был убийцей. Кто бы он ни был, непонятно одно: почему он не уничтожил фильм? У него было сколько угодно возможностей сделать это незаметно. Он открыто лежал в пустой комнате. Ничего не стоило его уничтожить, достаточно было просто открыть кассету и засветить пленку. Ни один убийца, даже лунатик, не захочет, чтобы полицейские изучали фильм, на котором запечатлено, каким образом он совершил свое убийство. Однако фильм никто не тронул. Если бы у меня хватило ума с самого начала оценить это прямое указание, я бы понял, что фильм просто подсунули нам в руки, заставили нас его принять по той простой причине, что это не настоящий фильм, не тот, в котором показано настоящее убийство.

Это фильм, снятый во время репетиции, которую Чесни, Эммет и Хардинг провели в тот день, в день накануне представления, где Эммет играл роль доктора Немо.

Все прояснила лампочка от юпитера. Я уже задавал вопросы по поводу этой лампочки, подсказанные любопытством, раздумьями, недоумением. Меня особенно заинтриговало сообщение о том, что мисс Уиллс очень удивилась, когда ей сказали, что лампочка перегорела. Почему, собственно, она должна была удивиться? Возможно, это обстоятельство не имело никакого значения, но ведь именно такие незначительные несоответствия являются кнопкой, нажав на которую можно открыть иначе не поддающуюся дверь. Она ведь купила лампочку утром, ее должны были использовать только вечером. Сколько же времени она работала в тот вечер?

Это очень просто определить. Представление Чесни началось (грубо говоря) около пяти минут первого. В этот момент включили лампочку. Она горела, пока не приехала полиция, то есть до двадцати минут первого: тогда (помните?) ее и выключили. Вот первые двадцать минут. Затем ее снова включили, очень ненадолго, когда полиция осматривала комнату, пока этот осмотр не прервало ваше появление, профессор Ингрем. Снова включили – после того, как она горела всего несколько минут – меньше пяти, во всяком случае. В третий и последний раз ее включили, когда прибыли сержант полиции и фотограф. Этот период тоже длился недолго, за это время Эллиот успел только объяснить майору Кроу секрет саквояжа с пружинным захватом, и они осмотрели часы на камине. И тут она погасла. Считайте, еще пять минут.

Даже если мы согласимся, что все эти подсчеты приблизительны, все равно получается слишком большое несоответствие. Эта лампочка перегорела после того, как использовалась всего около получаса, тогда как аптекарь Стивенсон уверяет, что она рассчитана на работу в течение целого часа и более.

Она перегорела через полчаса работы, потому что кто-то использовал ее раньше, в тот самый день.

Этот простой факт так и смотрел мне в лицо, когда я нашел в ящике стола картонный футляр. Мисс Уиллс купила лампочку утром и положила ее в ящик. Она ее не зажигала, поскольку мы слышали от горничных, что она пошла утром к профессору Ингрему и пробыла в его доме почти до самого вечера; кроме того, нам неоднократно говорили, что фотографией она не занимается.

Мы считали – в соответствии с тем, что нам говорилось, – что никто не трогал эту лампочку до без четверти двенадцать, то есть до того момента, как за ней послали наверх. Но как я только что указал, это было невозможно. Причем невозможность этого подтверждается еще одним соображением. Мы нашли картонный футляр. Так вот, если Памелу послали наверх, чтобы она принесла лампочку, и лампочка все еще находилась в запечатанном футляре, она бы и принесла ее в запечатанном виде, вместе с футляром. Однако она этого не сделала: она принесла только одну лампочку. А это может означать следующее: либо лампочка лежала сама по себе, без футляра, либо ее положили снова в уже вскрытый футляр.

Нам уже давно было ясно, я в этом с вами согласен, что Чесни, Эммет и Хардинг долго и тщательно репетировали свое маленькое представление. Оно должно было пройти без сучка без задоринки. Вопрос только в том, когда и где состоялась эта репетиция. Очевидно, в тот самый день. Тогда Чесни и велел принести сверху лампочку. Мисс Уиллс днем дома не было; у вас, доктор Чесни, поскольку вы здесь не живете, тоже не было оснований здесь находиться. А вот Хардинг здесь был, это точно: мы слышали об этом от горничных.

Теперь вы понимаете сущность последнего трюка, последней шутки Чесни, последней ловушки, которую он расставил зрителям. Он намеревался обмануть вас уже после того, как были исчерпаны все возможные способы вас провести. Велев Хардингу снять на пленку все представление заранее – представление, которое в некоторых незначительных деталях радикальным образом отличалось от настоящего, – он держал в рукаве козырного туза. Он бы сказал так: «Ну что же, вы ответили на мои вопросы, а теперь посмотрите, что происходило на самом деле. Камера обмануть не может». Но как раз камера-то и может, потому что роль Немо играл именно Эммет, а слова, которые произнес Чесни, были совсем другие, хотя количество слогов было примерно то же самое. Я отчасти подозреваю, что это надувательство было задумано специально для меня. Через несколько дней он наверняка пригласил бы меня к себе и показал бы этот фильм. А затем он бы и мне сказал: «Посмотрите-ка фильм, который мы сняли в тот вечер». И я (скорее всего) тоже был бы одурачен, в то время как он, внутренне давясь от смеха, говорил бы мне с экрана: «Я не люблю вас, доктор Фелл». Он почти что признался в этом в своем письме: «Я не люблю вас, доктор Фелл». Он почти что признается в этом в своем письме: «Покажите им потом ясное и точное, черным по белому, изображение того, что происходило, и они вам поверят. Но и тогда они не смогут правильно интерпретировать то, что увидели собственными глазами».

То, что Джордж Хардинг показал нам не тот фильм, было его колоссальной, убийственной ошибкой. Аппаратов было, конечно, два. Эммет снимал фильм одним из них. А нам Хардинг подсунул другой, с другой пленкой. Вас, возможно, утешит тот факт, что Бостуик обнаружил второй аппарат в его комнате, а вместе с ним и пленку, которая чудом не была уничтожена; и это крошечное проявление самого обыкновенного тщеславия будет стоить ему жизни.

Но решение загадки двух фильмов явилось последним доказательством, забило последний гвоздь. В течение долгого времени я ломал себе голову над вопросом: почему Хардинг стоял так далеко влево, только ли для того, чтобы находиться поближе к стеклянным дверям? И тут пришло другое объяснение. Его нельзя было поместить таким образом, чтобы он смог снять двери, через которые вошел Немо, их нельзя было снимать, потому что в этом случае был бы виден дневной свет: в то время, когда снимался фильм, солнечный свет лился в открытую дверь, через которую входил Немо. Эта дверь обращена на запад, а вчера был ясный, солнечный день. Поэтому он вынужден был стоять сбоку; и Эммет также – во время вечернего представления – должен был стоять на том же месте. Когда инспектор Эллиот внезапно понял из моих вопросов, связанных с лампочкой для юпитера, что именно произошло, он тоже догадался о смысле того явления, которое мы могли бы назвать «Стансы о левых съемках», и перед нами возникла ясная и четкая картина, отражающая истинное положение вещей.

Эллиот хмыкнул. Доктор Фелл, у которого погасла трубка, осушил свою кружку с пивом.

– Теперь давайте подведем итоги печальной истории Джорджа Хардинга и Марджори Уиллс. Несколько месяцев тому назад Хардинг запланировал целую серию хладнокровных и жестоких преступлений с одной-единственной целью – получить материальную выгоду. Прежде всего необходимо было сделать вид, что, кто бы ни совершил эти злодеяния в Содбери-Кросс, преступником ни в коем случае не мог быть Джордж Хардинг. Методы его не отличались новизной, их использовали задолго до него. Вы тут все время ссылались на дело Христианы Эдмундс, относящееся к тысяча восемьсот семьдесят первому году. Я уже говорил Эллиоту, какова мораль этой истории. Эта мораль состоит совсем не в том, что следует опасаться женщин, которые добиваются расположения докторов. Она состоит в другом: опасайся человека, который способен отравить невинных людей, все равно кого, с одной-единственной целью – доказать, что он не может быть отравителем. Именно это делала Христиана Эдмундс; то же самое делал и Джордж Хардинг.

В своем тупоголовом тщеславии, – тщеславии, которое может сравниться только с аналогичными свойствами характера Притчарда или Палмера, – он считал, что может делать с Марджори Уиллс все, что ему угодно. Признаю, у него были для этого некоторые основания. Про женщину, которая оплачивает расходы человека, связанные с длительным путешествием по фешенебельным местам, можно сказать с достаточным основанием, что она балует этого человека, а может быть, и влюблена в него как кошка. И если это служит для него утешением, будет законным мужем богатой женщины и останется таковым до того времени, покуда палач не накинет на него петлю и не выпустит его пастись на другие пастбища.

Маркус Чесни был очень богат, а мисс Уиллс – его наследница. Но до тех пор, пока Чесни жив (а он был во всех отношениях крепким человеком), так вот, пока Чесни не умрет, Хардинг не мог рассчитывать, что получит хотя бы одно пенни. Он знал это с самого начала; насколько я понимаю, Чесни дал ему это понять достаточно ясно. Хардинг действительно хотел поставить на широкую промышленную основу свое изобретение: гальванопластический метод покрытия металлических изделий тонким слоем серебра. Я вполне допускаю, что это прекрасное изобретение, хотя я считаю, что лично к нему следовало бы применить совсем другую электрическую обработку. Он считал себя великим человеком, который имеет право получить средства для достижения своих целей, следовательно, Маркус Чесни должен быть устранен.

Он, как я подозреваю, имел приблизительно такие мысли с самого начала, как только познакомился с Марджори. Поэтому он «внедрил» в Содбери-Кросс отравителя. Вам уже известно, каким образом он это сделал. Ему было достаточно, изменив, насколько возможно, свою внешность, нанести один визит в лавку миссис Терри для того, чтобы изучить обстановку и определить положение ячеек с конфетами. Второй визит, несколько дней спустя, дал ему возможность подменить одну коробку другой. Стрихнин он выбрал не случайно, а обдуманно: это один из немногих ядов, которые не используют в своей работе химики-исследователи. Мы не знаем, где он его купил, но это и неудивительно, поскольку полиции вообще ничего не известно о Джордже Хардинге.

– Благодарю вас, – сказал майор Кроу.

– Не знаем мы и того, каким образом он собирался первоначально избавиться от Маркуса Чесни. И вдруг – бух! С неба валится неожиданный подарок, уникальная возможность отравить Чесни по его же собственному плану и с его помощью, к тому же Чесни разгадал его трюк с подменой конфетных коробок, так что Хардинг должен был спешить. По иронии судьбы, Чесни ни на минуту не подозревал, что отравитель – Хардинг, однако не следовало давать ему возможность продолжать свои изыскания: они могли зайти слишком далеко. Надо сказать, что Хардинга беспокоило одно обстоятельство. Для того чтобы убить Чесни задуманным способом, нужен был яд, который убивает почти мгновенно. Это означало, что нужно было использовать один из цианидов. Но он работал с цианистым калием, и подозрение немедленно пало бы на него. Он чрезвычайно ловко вышел из этого затруднения. Я сегодня вам говорил – помните? – что Хардинг, к сожалению, «не брал яд в своей лаборатории». Он действительно этого не делал. Он приготовил яд здесь. Во всем доме, как вы заметили, да и во всем имении тоже, все время держится легкий запах горького миндаля. В то же время единственная трудность, связанная с хранением синильной кислоты, заключается в том, что она источает этот запах, даже если находится в сосуде, закрытом пробкой. В «Бельгарде» же на этот запах никто не обратил бы внимания, разве что человек, находящийся рядом с открытым флаконом. Итак, он приготовил эту кислоту и намеренно оставил какое-то количество в шкафчике в ванной комнате. Он это сделал для того, чтобы показать, как легко любой человек, хоть немного знакомый с химией, может получить синильную кислоту и что кто-то пытается навести на него подозрение. Не сомневаюсь, он отлично все это разыграл.

– Да, вы правы, это было сделано мастерски.

– Я не думаю, что у него с самого начала возникла мысль навести подозрение на Марджори. Это было бы глупо и опасно. Он, может быть, и хотел получить деньги девушки, но, разумеется, не хотел, чтобы ее арестовали. Он пытался это сделать так, чтобы подозрение пало на Уилбера Эммета, и для этого сунул ему в карман коробочку для капсул. Однако по воле случая серьезное подозрение пало на Марджори, и Хардинг решил воспользоваться этим в своих целях. Дело в том, что его немного тревожило кое-что другое: Марджори стала к нему охладевать.

Вы все это заметили. Вот уже несколько недель, как ее увлечение заметно ослабело. В ее глазах, когда она смотрела на своего обожателя, не было прежнего ослепления; возможно, она кое-что разглядела в его душе. Ей случалось огрызнуться, когда он к ней обращался, она даже подумала о самоубийстве. Хардинг, при всем своем тщеславии, не мог не заподозрить, что дело неладно. Он не мог теперь ее потерять: это означало бы, что все его действия, связанные с таким страшным риском, кончатся ничем, а это явный брак в работе. Он понимал, что нужно немедленно хватать ее и вести под венец, иначе все пропало.

Он добился своего: с одной стороны – с помощью ласки, а с другой – пытаясь ее запугать. Убийство Уилбера Эммета – это была необходимая часть его плана – он осуществил с помощью шприца, который украл у вас, доктор Чесни. На следующий день он подбросил его в шкатулку Марджори, спрятав в тайник. Девушка уже и так сходила с ума от страха. Хардинг не замедлил этим воспользоваться и довел ее до такого состояния, что она искала у него убежища, испытывая безумное облегчение от того, что кто-то согласился взвалить на свои плечи ее неприятности. Фокус со шприцем явился последней каплей. Она сама нам сказала, что вышла замуж только для того, чтобы избежать ареста за убийство. Я не сомневаюсь, что Хардинг подсказал ей некоторые вещи. То, например, что полиция может дознаться о ее визитах в его лабораторию, где она могла получить доступ к ядам. А вот если ее арестуют и они будут женаты, он сможет не давать против нее показаний. Вдумайтесь только, джентльмены, каким надо быть потрясающим наглецом, какая нужна самоуверенность, чтобы придумать такое!

Доктор Фелл вдруг замолчал с виноватым видом; майор Кроу шикнул на него; и все они, страшно смущенные, дружно уставились на огонь в камине.

В комнату вошла Марджори.

Эллиот не мог себе представить, что можно до такой степени побледнеть, чтобы глаза приобрели такой страшный блеск. Но руки у нее не дрожали.

– Ничего страшного, – сказала Марджори. – Продолжайте, пожалуйста. Я уже пять минут как слушаю под дверью. Хочу знать, что дальше.

– Мм… – в смущении промычал майор Кроу. Он вскочил с кресла и заметался. – Может быть, открыть окно? Не хотите ли сигарету? Или рюмочку бренди? Может быть, чего-нибудь еще?

– Принести подушку? – серьезно спросил доктор Чесни.

– Мне кажется, дорогая, что если вы приляжете… – начал профессор Ингрем.

Она улыбнулась всем сразу.

– Мне ничего не надо, – сказала она. – Со мной ничего не случилось, я уж не такая неженка, как вам кажется. И доктор Фелл совершенно прав. Джордж действительно все это проделал. Он даже обратил против меня книги по химии, которые находятся у меня в комнате. Вы понимаете, я решила немножко познакомиться с предметом – для того чтобы осмысленно проявлять интерес к его работе, а он говорит: что подумает полиция, когда эти книги обнаружатся у меня в комнате? Еще того хуже, он знал – то, что стало известно инспектору Эллиоту, – знал о моей попытке купить цианистый калий в Лондоне.

– Что? – взревел майор Кроу.

– Разве вам это было неизвестно? – Она удивленно смотрела на него. – Н-но… инспектор сказал… по крайней мере, он дал понять…

На этот раз лицо Эллиота покраснело до такой степени, что у присутствующих не осталось и тени сомнения.

– Понятно, – вежливо заметил майор Кроу. – Замнем для ясности.

– Он даже сказал, что меня могут заподозрить в том, что я замешана в этом представлении, когда был убит дядя Маркус. Он сказал, что знает о письме, которое дядя Маркус написал доктору Феллу и в котором говорится, что нужно следить за мной…

– Там действительно это сказано, – подтвердил доктор Фелл. – Могу вам честно сказать, что именно: «Внимательно следите за моей племянницей Марджори». Вот почему я так тщательно скрывал это письмо от впечатлительного комиссара Бостуика до тех пор, пока не смог доказать, кто на самом деле был виновен в убийстве. Это навело бы его на ложный след. Ваш дядюшка пытался сбить меня с толку так же, как он пытался одурачить вас, сказав, что доктор Немо – это Уилбер Эммет. Однако на Бостуика это произвело…

– Подождите, пожалуйста, – попросила девушка, крепко сжав руки. – Не нужно думать, что я способна упасть в обморок, когда кто-то скажет правду. Когда я увидела Джорджа сегодня утром – я хочу сказать, когда он думал, что его хотели убить, – мне было до такой степени противно, что меня чуть не стошнило, но вот что я хочу узнать. Было ли случайностью то, что револьвер выстрелил?

– Как бы я хотел, чтобы это было иначе! – вырвалось у доктора Чесни из самой глубины души. – Господи боже мой, как бы я этого хотел! Как жаль, что моя пуля не пробила череп этому подонку и не уложила его на месте! И все-таки это было сделано не нарочно. Клянусь вам, я не знал, что там есть боевой патрон.

– Но доктор Фелл сказал…

– Мне очень жаль, – отозвался доктор Фелл, беспокойно ерзая. – В течение всего этого дела я, признаюсь, неоднократно дезориентировал вас словом, делом, высказанным предположением; но я вынужден был это сделать. Слишком много ушей было вокруг. В частности, я имею в виду острые ушки Памелы, да и у Лены они были не менее любопытными и находились в непосредственной близости от дверей. А кроме того, вокруг было слишком много криков. Лена явно питала к Хардингу нежные чувства, и она тут же побежала бы к нему и сообщила бы все, что я говорю; и если бы я сказал, что это не случайность, а Хардинг услышал бы это, он бы решил, что самые жаркие молитвы его услышаны и он наконец находится в безопасности.

– Слава богу, – сказала девушка. – Я так боялась, что это вы…

– Я? – вскинулся доктор Чесни.

– …Что вы – убийца. Сначала, конечно, я думала, что это профессор Ингрем.

Ласковые глаза профессора Ингрема широко раскрылись.

– Довольно странно, – проговорил он. – Я, разумеется, польщен, но…

– Все потому, что вы все время говорили об абсолютно психологическом убийстве. А потом, когда я пришла к вам и провела в вашем доме весь день и спросила, выходить ли мне замуж за Джорджа, вы поговорили со мной как профессионал-психолог и сказали, что я его не люблю и что вообще он – не подходящий для меня тип мужчины и… О, я просто не знала, что подумать. Но вы были правы. Вы были правы. Вы были правы.

Доктор Фелл оглядел, моргая, всех присутствующих.

– Вы проделали психологический анализ? – спросил он. – И какой же, по-вашему, тип мужчины ей подходит? За кого ей следует выйти замуж?

Щеки Марджори запылали.

– Никогда в жизни, – процедила она сквозь зубы, – никогда, покуда я жива, не хочу смотреть ни на одного мужчину.

– Надеюсь, присутствующих это не касается, – уютным тоном заметил профессор Ингрем. – Мы не можем допустить, чтобы у вас образовались невротические комплексы. Мне представляется, что в хорошо организованном обществе такие комплексы будут лечить приблизительно тем же способом, который используется для лечения летчиков: если летчик потерпел аварию и остался жив, его тут же снова посылают в полет для того, чтобы не укоренились страх и неуверенность в себе. Какой тип мужчины вам подходит? Мне кажется, если хорошо подумать, можно сказать, что вам подходит тот тип, у которого торможение соответствует…

– Какой вздор! – заявил майор Кроу. – Тип мужчины, который ей нужен, – это полицейский. А теперь, когда этот вопрос улажен, я должен вам заявить: я даю честное благородное слово, что больше не желаю иметь с этим делом ничего общего. Это решено. Однако должен вам сказать, что…