Когда машина Эллиота подъехала к «Бельгарду», она была переполнена, несмотря на то что Бостуик и майор Кроу ехали следом в другой машине. Доктор Фелл занимал большую часть заднего сиденья, в оставшемся уголке помещался огромный ящик, который Стивенсону было приказано взять с собой. Сам Стивенсон, который казался крайне заинтересованным и в то же время испытывал неловкость, сидел рядом с Эллиотом.

Ну что же, конец уже близок. Эллиот дернул ручной тормоз и взглянул наверх, на освещенный фасад дома. Однако прежде, чем позвонить у входной двери, он дождался, пока собрались все. Был прохладный вечер, окутанный легким туманом.

Марджори сама открыла дверь. Увидев серьезные, официальные лица пришедших, она невольно обернулась.

– Да, я получила вашу записку. Мы все сегодня дома. Впрочем, нельзя сказать, что мы собирались выходить. В чем дело?

– Мы очень сожалеем, мисс, – обратился к ней Бостуик, – что беспокоим вас в день вашей свадьбы.

Он, по-видимому, никак не мог удержаться, чтобы не возвращаться к этому предмету, это стало у него как бы навязчивой идеей.

– Но мы долго вас не задержим, и вы снова сможете вернуться к прежнему времяпрепровождению.

Он внезапно замолчал и только ворчал что-то себе под нос под грозным взглядом майора Кроу.

– Комиссар!

– Сэр?

– У нас нет нужды обсуждать личные дела этой леди. Вам ясно? Благодарю вас.

Майору Кроу было явно неловко, однако, обращаясь к Марджори, он пытался говорить веселым тоном:

– И тем не менее в одном Бостуик прав. Мы уберемся отсюда сразу, как только сможем. Ха-ха-ха! Совершенно точно. О чем это я хотел сказать? Ах да. Проводите нас, пожалуйста, к остальным.

Каковы бы ни были достоинства майора Кроу, актером он был никудышным. Марджори взглянула на него, посмотрела на большой ящик, который Стивенсон нес за ручку, и ничего не сказала. Лицо ее слегка покраснело, – очевидно, за обедом она выпила немного коньяка.

Такая же атмосфера встретила их в библиотеке, в которую она их провела. Библиотека, приятная традиционная комната с открытыми книжными полками и камином из грубого камня, была расположена в задней части дома. В камине жарко пылали поленья. На прикаминном коврике был раскинут ломберный столик, за которым доктор Чесни и профессор Ингрем играли в триктрак. Хардинг удобно устроился в кресле с газетой. Голову он держал неестественно прямо из-за толстой повязки, закрывавшей шею и затылок.

Доктор Чесни, так же как и Хардинг, слегка подвыпил. Профессор Ингрем, абсолютно трезвый, держался холодно и непринужденно. Комнату, где было жарко и пахло кофе, сигарами и коньяком, налитым в пузатые рюмки, освещали только настольные лампы, стоявшие на ломберном столике. Доктор Чесни и профессор Ингрем, которые делали вид, что играют в триктрак, тут же оставили это занятие, хотя профессор продолжал рассеянно вертеть в руках чашечку с костями.

Положив ладони на стол, доктор Чесни обернул к ним красное веснушчатое лицо.

– Ну ладно, – проворчал он. – Что вы собираетесь делать? Выкладывайте скорее.

Майор Кроу кивнул Эллиоту, передавая ему полномочия, и тот начал:

– Желаю вам доброго вечера, сэр. И вам. И вам тоже. Мне кажется, вы встречались с доктором Феллом, верно? А с мистером Стивенсоном вы, конечно, знакомы.

– Да, мы его знаем, – сказал доктор Чесни, все еще оглядываясь вокруг и стараясь побороть некоторую хрипотцу, вызванную коньяком. – Что это вы сюда притащили, Хобарт?

– Это его кинопроектор, – ответил Эллиот.

– Сегодня днем, – продолжал он, обращаясь к профессору Ингрему, – вы выражали сильное желание посмотреть фильм, который снимался во время представления мистера Чесни. Я бы предложил, если вам это удобно, чтобы мы все вместе посмотрели этот фильм. Мистер Стивенсон был настолько любезен, что согласился принести сюда аппарат и все необходимое для просмотра, и я уверен, что вы не будете возражать, если мы расположимся здесь. – Он говорил тоном, которому его учил комиссар Хэдли. – Боюсь, что вам будет не особенно приятно смотреть этот фильм, и я приношу вам свои извинения. Однако я могу вас уверить, что, если вы его посмотрите, это поможет нам, а следовательно, и вам.

Послышался негромкий резкий стук, это профессор Ингрем бросил кости на доску. Он мельком посмотрел на них, подсчитал очки, затем подобрал их и взглянул на Эллиота.

– Так-так-так, – бормотал он.

– Сэр?

– Послушайте, – сказал профессор Ингрем. – Скажите честно. Это что, – он снова бросил кости, – методы французской полиции, следственный эксперимент, в процессе которого несчастный преступник испускает жалобный вопль и начинает каяться? Не говорите глупостей, инспектор. Это ничего вам не даст. Психологически это неоправданно. По крайней мере, в данном случае.

Он говорил спокойным, легким тоном, однако чувствовалось, что за его словами кроется серьезный смысл. Эллиот улыбнулся и вздохнул с облегчением, когда профессор Ингрем улыбнулся ему в ответ. Он поспешил разуверить его:

– Нет, сэр. Даю вам честное слово, что мы не имеем в виду ничего подобного. Мы не собираемся никого пугать. Мы только хотим, чтобы вы все посмотрели фильм. Мы хотим, чтобы вы его посмотрели для того, чтобы сами могли убедиться…

– В чем?

– …Убедиться в том, кто на самом деле был доктор Немо. Сами мы достаточно хорошо его изучили. А если и вы внимательно и определенным образом посмотрите некоторые места, вы сможете сказать, кто убил мистера Чесни.

Профессор Ингрем сложил кости в чашечку, встряхнул ее и снова высыпал на стол.

– Значит, этот фильм его разоблачает, так?

– Да. Мы так считаем. Поэтому мы и хотим, чтобы вы его посмотрели, причем если вы согласны, то посмотрели бы его вместе с нами, поскольку мы уверены, что вы согласитесь с нами. В фильме все показано совершенно ясно. Мы в этом убедились в первый же раз, когда нам демонстрировали его на экране, хотя и не сразу поняли, что именно мы увидели. Однако нам кажется, что вы заметите сразу. И тогда, конечно, все будет просто. Мы готовы произвести арест сегодня же вечером.

– Господи, Твоя святая воля! – проговорил Джо Чесни. – Вы хотите сказать, что возьмете и повесите кого-то за это дело?

Он говорил обычным удивленным тоном, словно ему сообщили о каком-то необыкновенном событии, возможность которого не приходила ему в голову. Лицо его еще больше покраснело.

– Решать это будут присяжные, доктор Чесни. А что, у вас есть возражения? Я имею в виду просмотр фильма.

– А? Нет-нет, я ничего не имею против. Сказать по правде, мне самому хочется посмотреть этот фильм.

– А у вас, мистер Хардинг, есть возражения?

Хардинг нервным жестом засунул палец под воротник и ощупал его изнутри, тронув повязку. Он прочистил горло. Он потянулся за рюмкой, стоящей возле его локтя, и залпом выпил коньяк.

– Нет, – решил наконец он. – Э-э… а что, хорошо получился фильм?

– Хорошо ли получился?

– Я хочу сказать, достаточно четко?

– Вполне достаточно. А вы не возражаете, мисс Уиллс?

– Нет. Конечно нет.

– Неужели и она должна его смотреть? – спросил доктор Чесни.

– Мисс Уиллс должна посмотреть этот фильм, – медленно проговорил Эллиот, – именно она должна посмотреть, пусть даже никто больше не смотрит.

Профессор Ингрем снова рассыпал кости по доске и рассеянно вглядывался в точки на кубиках.

– Что касается меня, – проговорил он, – то я имею все основания обижаться. Я в свое время выразил сильнейшее желание (как вы изволили выразиться) посмотреть этот фильм, но меня щелкнули по носу. Поэтому мне очень бы хотелось, – его лысина так и сияла в жаркой атмосфере комнаты, – предложить вам убраться ко всем чертям. Однако я не могу себе этого позволить. Эта проклятая стрелка всю ночь не давала мне покоя. Истинный рост доктора Немо всю ночь не давал мне спать. – Он грохнул чашечкой для костей по столу. – Скажите мне, в фильме видно, какого роста был доктор Немо? Можно на основании фильма определить его истинный рост?

– Да, сэр. Приблизительно шесть футов.

Профессор Ингрем положил чашечку на стол и посмотрел на Эллиота. Лицо доктора Чесни приняло сначала озадаченное выражение, затем на нем появилось выражение любопытства, и, наконец, он развеселился.

– Это установлено? – быстро спросил профессор Ингрем.

– Вы сами увидите. Однако не на этом нам бы хотелось сосредоточить ваше внимание в первую очередь. Вы можете считать, что этот факт установлен. А теперь вы не возражаете, если мы воспользуемся музыкальной комнатой, для того чтобы посмотреть фильм?

– Конечно нет, вы можете занять любую комнату, какую хотите, – гремел доктор Чесни.

Он, по-видимому, испытал некоторое потрясение. И, подобно бутылке с лекарством, которое, если его встряхнуть, начинает пениться и меняет цвет, он пришел в страшное возбуждение. Он был само гостеприимство.

– Проводить вас? Позвольте мне это сделать. Возьмите туда что-нибудь выпить – бутылочку, рюмки. Будем смотреть этот фильм от начала до конца, и выпить нужно обязательно.

– Я найду дорогу, благодарю вас. – Эллиот ухмыльнулся, обменявшись взглядом с профессором Ингремом. – Нет, сэр, зря вы так на меня смотрите. То, что мы собираемся это делать в музыкальной комнате, означает, что там, как мне кажется, вы увидите некоторые вещи гораздо лучше. Мы с мистером Стивенсоном отправимся туда сразу, а минут через пять майор Кроу приведет всех остальных.

Только после того, как он вышел из комнаты, он почувствовал, как горит у него голова. Но он также понял, что совсем не думает об убийце; он знал, кто убийца. Убийца ничем не мог себя защитить – он был голенький, словно очищенная луковица. Эллиот думал о других обстоятельствах, от которых ему делалось не по себе.

В холле было прохладно, так же как и в музыкальной комнате. Эллиот нащупал выключатель позади шкафчика буль. Он задернул серые шторы; за окнами поднимался туман. Подошел к радиатору и включил паровое отопление.

– Ваш экран, – сказал он, – можно повесить в дверном проеме, там, где раздвижные двери. И поставьте проектор поближе, если это возможно. Я бы хотел получить как можно более крупное изображение. Мы можем подкатить радиолу и использовать ее в качестве подставки для проектора.

Стивенсон кивнул, и они вдвоем принялись за работу. В дверях повесили простыню; проектор подключили к той же самой розетке, в которую была включена радиола. Однако прошло довольно много времени, прежде чем на экране показался яркий квадрат света. Позади экрана находился темный кабинет – тот кабинет, где накануне сидел Маркус Чесни и где по-прежнему громко тикали часы. Эллиот расставил парчовые кресла так, что по обе стороны экрана стояло по два кресла.

– Готово, – сказал он.

Не успел он произнести эти слова, как в дверях показалась странная маленькая процессия. Доктор Фелл, как было очевидно, распоряжался в качестве главного церемониймейстера. Марджори и Хардинга посадили с одной стороны экрана, профессора Ингрема и доктора Чесни – в кресла на противоположной стороне. Майор Кроу (как и накануне вечером) стоял, облокотившись на рояль. Бостуик занял позицию по одну сторону от двери в холл, а Эллиот – по другую. Доктор Фелл поместился рядом со Стивенсоном позади проектора.

– Я признаю, – сказал доктор Фелл, тяжело, со свистом, дыша, – всем вам будет нелегко, а в особенности мисс Уиллс. Но не могли бы вы, мисс Уиллс, подвинуть свое кресло чуточку поближе к экрану?

Марджори бросила на него удивленный взгляд, однако повиновалась, не сказав ни слова. У нее так сильно дрожали руки, что Эллиот подошел, чтобы помочь ей подвинуть кресло. Она сидела сбоку от экрана, натянутого в дверях, однако не более чем на расстоянии одного фута от него.

– Благодарю вас, – проворчал доктор Фелл, чье лицо было несколько менее румяно, чем обычно. Его голос резко прозвучал в тишине: – Ну, с Богом. Начали.

Бостуик выключил свет. Снова Эллиот отметил про себя густую темноту, которую прорезал свет включенного Стивенсоном аппарата. Этот свет слегка тронул лица тех, кто сидел в стороне от луча. Поскольку проектор находился всего в пяти футах от экрана, изображение на простыне было если не в натуральную величину, то все-таки достаточно крупным.

Возникло ритмическое потрескивание, экран вспыхнул, а потом потемнел. Слышно было, как дышат люди, находящиеся в комнате. Эллиот ощущал присутствие огромной бандитской фигуры доктора Фелла, которая громоздилась над теми, кто сидел в креслах, однако это ощущение теплилось где-то на периферии; все его внимание было сосредоточено на тех сценах, которые им снова предстояло увидеть и значение которых было так очевидно, если дать себе труд над ними поразмыслить.

В темноту экрана скользнули вертикальные блики света, дрожащие на краях. Снова было видно, как открываются на экране двери; расплывчатые пятна превратились в резкое изображение комнаты за закрытыми дверями, на которые они сейчас смотрели. И когда они увидели сверкающий камин, белый свет, падающий на стол, белый циферблат часов, у Эллиота появилось жуткое чувство, что они видят настоящую комнату, а не ее изображение. Создавалось впечатление, что они смотрят на реальную комнату сквозь прозрачную пелену, – пелену, которая съела все краски, сведя их только к двум: серой и черной. Иллюзия усиливалась благодаря тиканью реальных часов. Это тиканье совпало с ритмичным – взад-вперед – движением маятника на часах на экране. Перед ними была комната – призрак ее, зеркальное отражение; настоящие часы отсчитывали там вчерашнее время, и открытые окна впускали вчерашний воздух.

А затем на них посмотрел Маркус Чесни из своего кабинета.

Ничего удивительного, что Марджори вскрикнула: его фигура была почти такого же размера, как в жизни. И эта реакция была вызвана не тем, что благодаря игре света его лицо было похоже на лицо вампира, это произошло от ощущения реальности происходящего. В своем зеркальном изображении Чесни продолжал заниматься своим делом. Он сел за стол лицом к ним, отодвинул конфетную коробку с серым рисунком в сторону и начал свои манипуляции с двумя небольшими предметами, лежавшими на столе.

– О, слепая курица! – прошептал профессор Ингрем, подаваясь вперед, так что его макушка коснулась луча проектора. – Теперь я вижу. Ничего себе, стрелка для метательной трубки! Теперь я вижу! Вижу…

– Это не важно, – оборвал его доктор Фелл. – С этим не возитесь. Не занимайте этим предметом свое внимание. Следите за левой стороной экрана. Вот входит доктор Немо.

Словно ответив на зов, на экране внезапно возникла тощая фигура в цилиндре. Человек сразу же, как появился, обернулся к ним лицом; и они, на этом близком расстоянии, смотрели ему в глаза, скрытые темными, слепыми очками. Четко, словно увеличенные, вырисовывались отдельные детали: потертый ворс на цилиндре, лохматый шарф с отверстием, сквозь которое виднелся нос, странная походка доктора Немо, которая стала заметна, когда он расхаживал по комнате. Подойдя к столу и повернувшись к ним почти спиной, он быстро проделал всю процедуру с заменой конфетных коробок.

– Кто это такой? – строго спросил Фелл, как только фигура появилась и начала двигаться. – Посмотрите как следует. Кто это?

– Это Уилбер, – сказала Марджори. – Это Уилбер, – повторила она, вставая с кресла. – Разве вы не видите? Разве вам не знакома его походка? Посмотрите на него. Это Уилбер.

В мощном голосе доктора Чесни звучало удивление.

– Девушка права, – твердил он. – Господи, это же ясно как день. Но этого не может быть! Это не может быть Уилбер. Он же умер.

– Он действительно очень похож на Уилбера, – признал профессор Ингрем.

Несмотря на темноту, чувствовалось, как он весь напрягся. Он пошевелился, пристально всматриваясь в экран:

– Подождите! Здесь что-то не то. Здесь какой-то фокус. Я готов поклясться…

Доктор Фелл не дал ему договорить. От мерного стрекотания проектора у них звенело в ушах.

– Сейчас мы к этому подойдем, – сказал доктор Фелл, когда Немо двинулся к другому краю стола. – Мисс Уиллс! Примерно через две секунды ваш дядя должен произнести какие-то слова. Он смотрит на Немо. Он собирается ему что-то сказать. Смотрите на его губы. Прочитайте по губам и скажите нам, что именно он говорит. Внимание!

Девушка стояла возле экрана, нагнувшись вперед так, что ее тень почти касалась его. А сейчас казалось, что гул проектора почти не слышен. Наступило молчание. Странное, неестественное молчание. Когда серые губы Маркуса Чесни зашевелились в зеркальной комнате, Марджори одновременно с ними начала говорить. Голос ее был непривычно высок, звучал неестественно, словно мысли ее были не здесь, а где-то далеко. Это был тихий, призрачный голос, в нем таился свой собственный ритм.

Она говорила:

– «Вас, доктор Фелл, я не люблю.

Причину про себя таю.

Однако…»

Вся группа пришла в страшное возбуждение.

– Что все это значит, черт возьми? – взорвался профессор Ингрем. – Что вы там говорите?

– Я говорю то, что говорит он. Вернее, говорил! – воскликнула Марджори. – «Вас, доктор Фелл, я не люблю…»

– Уверяю вас, это очередной фокус, – сказал профессор Ингрем. – Я не такой сумасшедший, чтобы этому поверить. Я находился здесь, я все видел, я слышал его. И я прекрасно знаю, черт побери, что он ничего подобного не говорил.

Ответил ему доктор Фелл.

– Конечно не говорил, – подтвердил доктор Фелл глухим, усталым голосом. – И следовательно, фильм, который вы смотрите, показывает не то, чему вы были свидетелем вчера вечером. И следовательно, нам подсунули не тот фильм. И следовательно, этот ложный фильм нам подсунул убийца, уверяю вас, что именно он является подлинным. И следовательно, убийца…

Ему не было нужды продолжать.

Эллиот в три прыжка пересек сноп света и оказался возле Хардинга, который вскочил на ноги. Увидев Эллиота возле себя, Хардинг невольно размахнулся, метя противнику в лицо. Эллиот ожидал, что им придется схватиться. Он мечтал об этой драке, чуть ли не молился о том, чтобы она состоялась. Вся его неприязнь к этому человеку, которая постепенно превращалась в ненависть, все то, что он был вынужден в себе подавлять, все то, что он знал о Хардинге, о том, что он сделал и почему он это сделал, – все это поднялось в его душе, взорвалось неслышным криком, и он набросился на противника, испытывая чистую, неподдельную радость. Однако сопротивление длилось недолго. После первой же попытки защититься нервы Хардинга не выдержали. Глаза его закатились, гримаса жалости к самому себе исказила его лицо, и он рухнул к ногам Марджори, уцепившись за ее юбки, в глубоком обмороке. Пришлось приводить его в чувство с помощью коньяка, прежде чем принять необходимые меры предосторожности и объявить ему о том, что он арестован.