Майор Кроу и комиссар Бостуик столкнулись с Марджори в дверях, когда она выходила из аптеки. Однако майор Кроу ничего не сказал, пока не закрылась дверь. Он снова вернулся в свое нормальное состояние.

– Доброе утро, инспектор, – вежливо сказал он. – Или, скорее, добрый день. Мы все утро вас искали и не могли найти.

– Прошу прощения, сэр.

– Не утруждайте себя беспокойством, – продолжал майор по-прежнему вежливо. – Я всего лишь хотел вам сообщить, что возникло еще одно дело – очередная смерть, которой нужно заняться.

– Я сказал – прошу прощения.

– Поскольку вы отправились к моему другу Феллу, я не имею возражений. Вам повезло больше, чем мне. Я пытался заинтересовать его этим делом еще в июне. Безуспешно. По-видимому, для него было недостаточно сенсационно. Никаких герметически закупоренных комнат. Ничего сверхъестественного. Никаких подозрительных происшествий в отеле «Королевский багрянец». Всего-навсего отвратительное убийство при помощи стрихнина и несколько случаев несмертельного отравления. Но вот теперь у нас гораздо более широкий круг данных и еще две жертвы, одну из которых вам, инспектор, возможно, имеет смысл осмотреть.

Эллиот взял свою записную книжку.

– Я два раза извинился, сэр, – медленно проговорил он. – Не вижу необходимости повторять это еще раз. Более того, если хотите знать правду, я не могу признать, что пренебрег своими обязанностями, не сделал чего-либо, что было необходимо сделать. Кстати говоря, есть ли в Содбери-Кросс полицейские?

Бостуик, который тоже достал трубку и кисет и начал было отвинчивать чашечку, остановился на полдороге.

– Есть, мой мальчик, – сказал он. – А почему, собственно, вас это интересует?

– Только потому, что я их не вижу. Кто-то разбил стекло в дверях этого дома, грохот был такой, что слышно было, наверное, в Бате, но полицейского я так и не увидел.

– Черт возьми мою калошу, – пробормотал Бостуик, с силой продувая мундштук и внимательно его разглядывая. Это был, конечно, оптический обман, но создавалось такое впечатление, что лицо его раздулось до невероятных размеров. – Что вы хотите этим сказать, интересно?

– Только то, что сказал.

– Если вы имеете в виду то обстоятельство, – сказал Бостуик, – что, по моему мнению – заметьте, я говорю: «по моему мнению», – в скором времени мы сможем арестовать известную молодую особу, называть которую нет никакой надобности, ну что же, что мое мнение остается в силе.

– Эй! – загремел доктор Фелл.

Это был рев, от которого задрожали стекла, и все присутствующие обернулись в его сторону.

– Перестаньте ссориться, – сказал доктор Фелл серьезно. – Вы спорите на пустом месте и прекрасно это знаете. Если здесь, среди нас, есть виноватый, то это я. Истинная причина всех ваших препирательств заключается в том (и вы это тоже знаете), что у каждого из вас есть своя собственная предвзятая идея относительно того, кто совершил преступление. Ради всего святого, откажитесь от этого, иначе мы не сдвинемся с места.

Майор Кроу разрядил обстановку, рассмеявшись. Это был такой уютный, искренний смех! Эллиот и Бостуик заулыбались.

– Этот старый зануда совершенно прав, – сказал майор Кроу. – Прошу прощения, инспектор. Дело в том, что (как можно было бы добавить) все мы настолько раздражены, нервы у нас так издерганы, что мы потеряли способность смотреть на вещи прямо. А мы должны смотреть на вещи прямо. Просто обязаны.

Бостуик протянул Эллиоту свой кисет.

– Угощайтесь, – предложил он.

– Благодарю вас. С удовольствием.

– А теперь, – безжалостно проговорил доктор Фелл, – теперь, когда приличия соблюдены, все приятные слова сказаны и наступило всеобщее благорастворение воздухов…

– Я не считаю свои идеи предвзятыми, – проговорил с достоинством майор Кроу. – При чем тут предвзятость идеи? Просто я знаю, что я прав, и все. Когда я увидел этого беднягу Эммета, который… в этой комнате…

– Ха! – произнес комиссар Бостуик с такой зловещей скептической интонацией, что Эллиот удивился. Он пытался себе представить, куда они теперь повернут.

– …Нам ведь не от чего оттолкнуться, инспектор. Просто не за что ухватиться. Возьмите этого Эммета: хлоп! – и готово. Кто-то входит к нему в комнату среди ночи и всаживает ему в руку иглу. Ночью никто ничего не слышал – по крайней мере, никто не признается, что слышал. Это мог сделать любой человек. Даже посторонний: в «Бельгарде» двери на ночь не запираются. Здесь вообще никто не запирает дверей. Я повторяю, это мог сделать и посторонний человек, хотя, откровенно говоря, я так не думаю. Да, кстати сказать, я заходил к Весту, чтобы посмотреть медицинское заключение. Причина смерти Чесни – отравление чистой синильной кислотой. Он получил приблизительно один гран. Иными словами, в его организме нет следов других ингредиентов, которые показали бы, что он был отравлен цианистым калием или цианистой ртутью. Это все, чем мы располагаем.

– Нет, не все, – сказал доктор Фелл с удовлетворением. – Вот у нас тут мистер Стивенсон. А ну-ка, мой мальчик. Мы все готовы. Пускайте вашу машину.

В комнате воцарилось неловкое молчание.

Стивенсон, исполненный собственной значимости, передвигался только на цыпочках; во всех его движениях появился оттенок суетливости. Он вытер платком лоб, проверил огонь в камине. Взглянул на окна. Внимательно осмотрел простыню, натянутую в проеме двери. Долго ходил вокруг стола, потом отодвинул его, почти приставив его к стене, противоположной импровизированному экрану. Затем снова продвинул его вперед на несколько дюймов. Достал из книжного шкафа несколько томов Британской энциклопедии и положил их на стол, чтобы можно было поставить проектор повыше. Все четыре человека, занятые расследованием, теперь курили трубки, так что в затененной комнате дым стоял столбом. Им не сиделось на месте.

– Ничего из этого не получится, – вдруг сказал майор Кроу. – Что-нибудь да испортится.

– Но что здесь может испортиться? – спросил Эллиот.

– Не знаю. Какая-нибудь чертовщина. Это слишком просто. Вот вы увидите.

– Уверяю вас, сэр, все будет в порядке, – сказал Стивенсон, поворачивая к ним свое вспотевшее лицо. – Через секунду все будет готово.

Молчание затянулось, время от времени его нарушало какое-то таинственное позвякивание аппарата, около которого возился Стивенсон, или печальные вздохи проносящихся по Хай-стрит машин. Стивенсон отодвинул в сторону диван, чтобы луч от аппарата к экрану мог идти свободно, не встречая на своем пути препятствий. Он расставил стулья. На простыне оказались морщины; он подошел и переколол кнопки так, что экран стал совершенно гладким. Наконец зрители испустили глубокий вздох облегчения, когда он, пятясь задом, приблизился к окну.

– А теперь, джентльмены, – сказал он, нащупывая за спиной штору, – все готово. Если займете свои места, прежде чем я задерну шторы…

Доктор Фелл плюхнулся на диван. Бостуик скромно пристроился на краешке рядом с ним. Эллиот пододвинул стул поближе к экрану, но в стороне от него. Послышалось дребезжание колец, когда две половинки штор сомкнулись.

– Итак, джентльмены…

– Стоп! – скомандовал майор Кроу, вынимая трубку изо рта.

– Клянусь моей старой шляпой! – заревел доктор Фелл. – Что там еще?

– Зачем же так волноваться? – укоризненно сказал майор. Он ткнул в пространство черенком своей трубки. – Предположим… ну, предположим, что все будет в исправности, что все пройдет нормально…

– Именно этого мы и ожидаем, как вы знаете.

– Предположим, все пройдет так, как мы рассчитываем. Есть некоторые вещи, которые мы должны выяснить, – истинный рост доктора Немо, например. По-моему, будет только справедливо, если мы установим, кто что думает по этому поводу. Итак, что мы увидим на экране? Кто был в роли доктора Немо? Что вы скажете, Бостуик?

Комиссар Бостуик повернулся, так что его лунообразное лицо оказалось над спинкой дивана. Он держал свою трубку таким образом, что она, казалось, парила в воздухе у него над головой.

– В общем, сэр, если вы меня спрашиваете… я почти не сомневаюсь, что в этой роли мы увидим мистера Уилбера Эммета.

– Эммета? Эммета? Но ведь он же умер!

– В то время он еще не умер, – заметил комиссар.

– Но… впрочем, не важно. Каково ваше мнение, Фелл?

– Сэр, – заговорил доктор Фелл с изысканной вежливостью, – мое мнение заключается в следующем. Мое мнение сводится к тому, что мне бы хотелось, чтобы мне позволили его составить. По некоторым пунктам я уверен, что именно я увижу. По другим пунктам у меня такой уверенности нет. А по остальным – мне становится решительно безразлично, что мы увидим, при условии, что нам в конечном итоге будет позволено вообще что-то увидеть.

– Верно! – сказал Стивенсон.

Штора была полностью задернута. В темноте были теперь видны только слабые отблески огня в камине и неверный, призрачный огонек трубки. Эллиот вдруг ощутил, какая сырость пронизывает эти старые каменные дома; он почувствовал, как там душно и дымно. Ему нетрудно было различить очертания лиц своих сотоварищей; он видел даже Стивенсона в глубине комнаты. Стивенсон двигался вокруг стола с осторожностью, стараясь не задеть шнур от аппарата. Наконец он его включил. Аппарат засветился изнутри, сквозь отверстия и щели полились потоки света, так что комната стала напоминать кабинет алхимика с его светящимся тиглем. А луч из проектора, пробившись сквозь дым, упал на экран и остановился на нем в виде квадрата со стороной в четыре фута.

Из глубины комнаты послышалось какое-то дребезжание, затем щелчок, как будто открыли и тут же снова закупорили бутылку. В проекторе раздалось слабое жужжание, которое затем крепло, превратившись в ровный, устойчивый звук. Экран вспыхнул, замигал, а потом погас.

Однако это не означало, что что-то испортилось, поскольку комнату по-прежнему наполнял ровный жужжащий звук. Темнота на экране приобрела сероватый оттенок и слегка задрожала. Казалось, это будет длиться бесконечно. Но вот показалось расплывчатое светлое пятнышко, и вдруг все залило ослепительным светом. Было впечатление, что в центре экрана появилась вертикальная трещина, возле которой находилось темное пятно, заставляющее ее расширяться. Эллиот понял, что это такое. Они снова были в музыкальной комнате, находились лицом к кабинету. И Маркус Чесни открывал раздвижные двери.

Кто-то закашлялся. Изображение слегка подпрыгнуло, и они увидели словно отрезанные от них морем темноты стол и заднюю стену кабинета в «Бельгарде». На границе темноты колыхалась какая-то тень – очевидно, тень человека, который возвращается обратно к столу. Снимая этот момент, Хардинг отошел слишком далеко влево, так что двери на лужайку в кадр не попали. Свет был неверный и довольно слабый, несмотря на резкие тени. Однако в этом неверном свете был отчетливо виден мерцающий мрамор каминной полки, циферблат часов, чей маятник отбрасывал яркие блики, спинка кресла, широкая поверхность стола, конфетная коробка, рисунок на которой казался серым, и два крошечных предмета, лежащие на бюваре. Затем на границе света и тьмы возникло движение и показалось лицо Маркуса Чесни, глядящее на них с экрана.

Нельзя сказать, что Маркус Чесни представлял собой приятное зрелище. Из-за расположения света, отсутствия грима, мелькания, вызванного колебанием камеры, создавалось впечатление, что он уже мертв. В лице, казалось, не было ни кровинки, глаза глубоко запали – брови только подчеркивали черные впадины; на щеках, когда он поворачивал голову, появлялись темные пятна. Однако выражение лица было величественное и надменно-спокойное. Он вошел в кадр медленно, не торопясь.

– Посмотрите-ка на часы, – сказал кто-то за спиной Эллиота; голос прозвучал в тишине так оглушительно громко, что перерыл жужжание кинопроектора. – Посмотрите на часы! Который там час?

– Чер-р-р-рт меня побери со всеми кишками! – вскричал Бостуик.

В комнате возникло какое-то шевеление, словно это двигалась мебель, а не люди.

– Сколько там времени? Что они показывают?

– Все они были не правы, – сказал Бостуик, – вот в чем дело. Один сказал – ровно двенадцать, другой – около двенадцати, профессор Ингрем заявил, что без одной минуты полночь. И все они ошибались. Часы показывали одну минуту первого.

– Ш-ш-ш!

Искусственный мир на экране оставался безучастным. Медленно и неторопливо Маркус Чесни выдвинул кресло и сел за стол. Он протянул руку и отодвинул конфетную коробку немного вправо точным и аккуратным движением, которое контрастировало с мельканием экрана. Взял плоский карандаш и сделал вид, что пишет, старательно и неловко. Затем с некоторым трудом он подобрал с бювара второй крошечный предмет – для этого ему пришлось подковырнуть его ногтем. Они ясно его увидели в свете, падающем сзади.

Эллиоту вспомнилось, как описывал этот предмет профессор Ингрем. Он говорил, что этот предмет похож на карандаш, только у’же и значительно меньше. Похож на тонкую щепку длиной около трех дюймов, темную, остро заточенную. Описание вполне точное.

– Я знаю, что это такое, – сказал майор Кроу.

Послышался скрип кресла. Майор Кроу быстро отделился от остальных, отошел в сторону и наклонился, чтобы лучше видеть, так что голова его частично заслонила сноп света, идущий от аппарата. Тень от головы закрыла половину экрана, а вокруг нее плясали фантастические картины: дико корчилась и извивалась фигура Маркуса Чесни.

– Остановите аппарат, – сказал майор Кроу, оборачиваясь и полностью закрывая собой луч проектора. Голос его звучал напряженно. – Я знаю, что это такое, – повторил он. – Совершенно точно. Это минутная стрелка от часов.

– Что-о? – спросил Бостуик.

– Минутная стрелка от этих часов, что стоят на камине! – крикнул майор Кроу, поднимая палец, словно для того, чтобы показать его. – Мы знаем, что циферблат этих часов имеет шесть дюймов в диаметре. Разве вы не видите? Это длинная минутная стрелка, в противоположность короткой часовой. Чесни достаточно было перед представлением отвинтить головку оси, на которой держатся стрелки (мы видели, что там есть прорезь для отвертки), снять минутную стрелку с оси и снова привинтить головку. На часах оставалась только одна стрелка, часовая стрелка, показывающая точно на двенадцать.

Черт возьми мою… Неужели вы не видели? На часах была только одна стрелка. А всем, кто смотрел, казалось, что они видят две. А видели они на самом деле только часовую стрелку и резкую черную тень сбоку, на циферблате, которую отбрасывала часовая стрелка в этом ярком свете, падавшем на нее снизу.

Кроу указывал пальцем; казалось, он с трудом удерживается от того, чтобы пуститься в пляс.

– Это даже объясняет все разногласия в показаниях, понимаете? Свидетели показывали разное время – в зависимости от того, с какого места они видели эту тень. Профессор Ингрем, который сидел справа, увидел тень на первом делении слева от двенадцати и определил время как без одной минуты двенадцать. Мисс Уиллс, которая сидела в центре, видела тень ровно на двенадцати. Фильм же снимался слева и поэтому показывает одну минуту первого. А после представления, когда он – помните? – закрыл двери, чтобы они ничего не увидели, он просто поставил минутную стрелку на место. На это ему понадобилось не больше пяти секунд. А часы снова показывали точное время. Во время же представления Чесни нахальнейшим образом сидел и держал эту стрелку у них перед глазами, и никто ее не узнал.

Наступило молчание.

Потом в темноте послышались различные звуки: Бостуик в восторге от услышанного хлопал себя по ляжкам; одобрительно порыкивал доктор Фелл; что-то бормотал Стивенсон, воюя с аппаратом, в котором заклинило ленту. Майор Кроу добавил, немного потише, но с горделивым удовлетворением:

– Разве я вам не говорил, что с этими часами какой-то фокус-покус?

– Говорили, сэр, – подтвердил Бостуик.

– Похоже на то, что здесь расчет на психологию, – признал доктор Фелл. – Вы знаете, я готов держать пари на небольшую ставку, что они попались бы на эту удочку, даже если бы не было тени. Когда стрелки часов показывают полночь, мы видим только одну стрелку и дальше не глядим; привычная картина, она нас и обманывает. Однако наш уважаемый Чесни пошел еще дальше и трижды себя обезопасил. Теперь становится понятно, почему он настаивал на том, чтобы представление состоялось около полуночи. Эффект тени от стрелки, допустим, сработал бы при любом положении ее на циферблате. Однако при условии, что часовая стрелка находилась в вертикальном, указывая ровно на двенадцать, он добился того, что три разных свидетеля, находясь в трех различных положениях, ясно увидели на часах каждый свое время. И он поймал бы их на двух вопросах из десяти. Но послушайте… вопрос сейчас… спокойно… вопрос сейчас в том, каково же было истинное время?

– А-а-а… – протянул Бостуик.

– Часовая стрелка находится в вертикальном положении, верно?

– Верно, – подтвердил майор Кроу.

– Что означает, – доктор нахмурился, – что означает, если я правильно припоминаю – мне неоднократно приходилось возиться с часами, – что положение минутной стрелки в этих условиях может варьироваться от цифры одиннадцать до цифры пять, то есть от без пяти двенадцать до пяти минут первого. В течение этого времени часовая стрелка стоит более или менее вертикально, в зависимости от величины и механизма часов. Время до полуночи нас не интересует. Время после полуночи интересует нас весьма серьезно… Это означает…

Майор Кроу спрятал свою трубку в карман.

– Это означает, – сказал он, – что алиби Джо Чесни разлетается в прах. Все строится на том, что он вышел от Эмсвортов ровно в полночь, в то самое время, когда (как мы предполагали) доктор Немо находился в «Бельгарде». Джо Чесни действительно вышел из их дома в полночь, а вот доктор Немо вошел в кабинет и убил Маркуса Чесни не в полночь. Нет-нет. Настоящее время – после полуночи. Возможно, это было пять или шесть минут первого. Джо Чесни вполне мог доехать на машине от Эмсвортов до «Бельгарда» за три минуты. Q. E. D.[15] Откройте кто-нибудь шторы. Я ничего не имею против Джо Чесни, однако я начинаю думать, что именно этот человек нам и нужен.