Эллиот перескочил через прилавок и бросился к двери. Это было инстинктивное движение, результат тренировки, полученной в полиции. Но была и другая причина: он не хотел встречаться глазами с Марджори.

Он распахнул дверь, шагая по битому стеклу. Этот камень, эта злоба людская привели его в такую ярость, что он чуть было не упал. Он встал на пороге, оглядывая улицу.

Там было пусто. Единственный человек, которого можно было видеть, находился слишком далеко, чтобы бросить камень. Это был мальчик-рассыльный, который ехал на велосипеде, старательно крутя педали и невинно поглядывая на небо. Хай-стрит лежала перед ними, безмятежная и добродетельная, равнодушная ко всему, кроме собственных дел.

«Спокойно, не волноваться».

Несмотря на то что кровь бросилась ему в голову, он почувствовал дуновение прохладного ветерка, и это помогло ему взять себя в руки. Нельзя себе позволить сделать ложный шаг. Нельзя кидаться очертя голову, он только поставит себя в глупое положение, и это даст им возможность не только смеяться над ним, но и швырять камни. Окликнуть этого мальчишку? Или взяться за бакалейщика из лавки напротив? Нет, лучше пока не надо. Если сомневаешься, лучше не спешить, подождать немного; пусть другие пытаются догадаться, что у тебя на уме, что ты задумал. Это настораживает больше, чем что-либо другое. Но в первый раз Эллиот почувствовал силу скрытой угрюмой неприязни, окружающей Марджори Уиллс. По крайней мере двадцать секунд он помедлил на пороге, оглядывая улицу.

Затем снова вернулся в аптеку.

Марджори Уиллс стояла, прислонившись к прилавку и закрыв лицо руками.

– За что? – горестно проговорила она. – Я же ничего им не сделала…

– Какое они имеют право бить мои окна? – сказал Стивенсон, лицо которого заметно побледнело. – Я тоже ничего не сделал. Не имеют права. Я считаю, что это безобразие. Вы собираетесь что-нибудь предпринять по этому поводу, инспектор?

– Да, – ответил Эллиот. – Но пока…

Стивенсон колебался, не зная, что делать, его обуревали противоречивые мысли.

– Э-э-э… не хотите ли присесть, мисс Уиллс? Сюда, в кресло? Или может быть, в задней комнате? Или наверху? То есть… – Тут он отбросил осторожность. – Я не думал, что это зашло так далеко, что это так скверно. Мне кажется, вам сейчас не следует выходить на улицу…

Этого Эллиот выдержать не мог.

– Да что же это такое! – возмутился он. – Что значит – не следует?! Где мы, интересно, находимся? В Англии? Или может быть, в Германии? Кто мы такие? Неарийцы, которые сбились в кучу и сидят в осаде? Скажите мне, куда вам нужно идти; и если кто-нибудь посмеет хотя бы бросить косой взгляд, я живо засажу его в холодную, он и пискнуть не успеет.

Она посмотрела на него, быстро повернув голову, и многое стало ясно, так ясно, как если бы все это было напечатано на бесчисленных картонных коробочках, стоявших на аптечных полках. Дело было не в том, что именно он сказал. Дело было в атмосфере, которая вдруг возникла из чувства, столь же ясно ощутимого, как чувствуется тепло, излучаемое телом. Он снова отчетливо ее увидел, каждую деталь ее лица – от очертания глаз до пряди волос, зачесанных назад. То, что называется – внутренняя связь.

– Спокойно, – сказал доктор Фелл.

Его твердый рокочущий голос вернул всех в нормальное состояние. Он звучал чуть ли не весело.

– В конце концов, – продолжал он, – мне кажется, что наши дела не так уж плохи. Не хочет ли мисс Уиллс присесть? Пожалуйста, сделайте одолжение. Может быть, она хочет куда-нибудь пойти? Сделайте одолжение! Почему бы и нет? Вы пришли сюда для того, чтобы что-нибудь купить, мэм?

– А что, разве?..

Она все еще пристально смотрела на Эллиота, не отрывая глаз. Теперь она словно очнулась.

– Мыло, зубную щетку, соли для ванны… О, я… я пришла за инспектором. – Теперь она больше не смотрела на Эллиота. – Майор Кроу просит, чтобы он пришел в «Бельгард». Немедленно. Они ищут его с двенадцати часов и не могут найти, и никто не знает, где он находится. Мы пытались позвонить Стивенсону в аптеку по телефону, потому что майор Кроу сказал, что вы… он должен был туда прийти к часу дня, но телефон не отвечал. И я подумала, что в том состоянии духа, в котором я находилась, мне полезно попробовать проехать через Содбери-Кросс. Моя машина стоит на улице, если они не прокололи шины.

– Майор Кроу? Но зачем мне ехать в «Бельгард»? Он сам должен был прибыть сюда к часу.

– Так вы ничего не слышали? Вам никто ничего не сказал?

– Чего нам не сказали?

– Уилбер умер, – сказала Марджори.

Доктор Фелл взялся за поля своей шляпы и надвинул ее еще глубже на глаза. Его огромная рука так и осталась там, закрывая очки.

– Мне очень жаль, – проговорил он из-под руки. – Значит, сотрясение оказалось смертельным?

– Нет, – сказала Марджори. – Дядя Джо говорит, что кто-то среди ночи пришел к нему в комнату и сделал укол – ввел ему синильную кислоту. Он умер во сне.

Наступило молчание.

Доктор Фелл с трудом вылез из провизорской. Он тяжело двинулся к двери и постоял там, нагнув голову. Потом достал большой цветной носовой платок и оглушительно высморкался.

– Вы должны извинить меня, – сказал он. – Мне приходилось встречаться с силами ада и раньше, но никогда они не действовали так разумно, никогда так заботливо не обделывали свои делишки. Как это произошло?

– Я не знаю. Никто не знает. – Марджори, видимо, находилась в состоянии крайнего нервного напряжения. – Мы легли спать очень поздно и проснулись только часов в одиннадцать. Дядя… дядя Джо сказал, что совсем необязательно дежурить ночью у Уилбера. А наутро Памела вошла в его комнату и… просто увидела.

Она слегка приподняла руки и снова их опустила.

– Понятно, – сказал доктор Фелл. – Мистер Стивенсон!

– Да, доктор?

– У вас телефон не работает?

– Если и не работает, мне это неизвестно, – ответил тот, встревожившись. – Во всяком случае, я все утро находился здесь, и мне это не известно.

– Хорошо. – Доктор обернулся к Эллиоту. – Я предлагаю следующее: вы должны позвонить майору Кроу и сказать ему, что в «Бельгард» вы не поедете и что, напротив, пусть он сам немедленно приезжает сюда.

– Постойте! Я не могу этого сделать, – запротестовал Эллиот. – Ведь майор Кроу – главный констебль. Бостуик…

– Я могу это сделать, – кротко сказал доктор Фелл. – Я очень хорошо знаком с майором Кроу, знаю его еще с тех самых пор, когда мы вместе вели «Дело о восьмерке мечей». В сущности, я должен вам признаться, склонить свою повинную голову, – лицо его еще больше покраснело, – Кроу просил меня поинтересоваться кондитерской миссис Терри сразу после того, как произошла проклятая история. Я отказался, потому что единственное объяснение, которое в то время приходило мне в голову, звучало настолько дико и неопределенно, что я даже не решался его предложить. Но теперь, клянусь громом, оно не кажется мне таким уж диким. Это было очевидно – ясно, скучно, обыденно и очевидно. Боюсь, что именно поэтому я и давал вам сегодня утром с такой готовностью объяснения, черт меня задери.

Он яростно потряс кулаком.

– И только потому, что я изображал этакую скромную фиалку – бррр! – погибло еще два человека. Вы нужны мне здесь. Мне нужен здесь Кроу. Я немедленно хочу посмотреть этот фильм, это самое мое страстное желание. Я хочу вам показать на экране, ясно и просто, черным по белому, что, по моему мнению, там произошло. Поэтому я собираюсь звонить по телефону и отдавать распоряжения, как настоящий пират. Но пока я буду звонить по телефону… – Тут он перестал громыхать; он пристально посмотрел на Эллиота. – Я предлагаю вам поговорить с мисс Уиллс и узнать, что она делала в той, другой аптеке.

Эллиот сделал вид, что он этого не замечает; он разговаривал со Стивенсоном:

– Вы живете здесь же, над аптекой? Нет ли у вас комнаты, которую вы могли бы предоставить в мое распоряжение на несколько минут?

– Да, конечно. Это та самая комната, в которой я собираюсь показывать вам фильм.

– Благодарю вас. Проводите нас туда, пожалуйста. Мисс Уиллс, идите, пожалуйста, за мистером Стивенсоном.

Она не сказала ни слова. Стивенсон проводил их наверх, в уютную, старомодно обставленную гостиную, окна которой выходили на улицу. Двойные двери (снова эти двери!) вели в комнату, которая, вероятно, служила спальней; дверь была открыта, но проем был завешен простыней, приколотой кнопками, – она служила экраном. Тяжелые шторы были полузакрыты, в камине ярко пылал огонь. На столе стоял огромный кинопроектор в полной готовности: бобины с пленкой были уже вставлены в аппарат.

По-прежнему не говоря ни слова, Марджори подошла к дивану и села. Эллиот между тем испытывал жестокие муки: снова заработала его совесть.

Марджори оглядела комнату, в которой плясали отблески пламени, словно для того, чтобы убедиться, что они одни. Затем она кивнула и холодно сказала:

– Я же говорила вам, что мы уже встречались.

– Да, – согласился Эллиот. Он сел у стола и достал свою записную книжку, которую и развернул с величайшим тщанием. – Если говорить точно – в прошлый четверг, в доме номер шестнадцать по Краун-роуд, в аптеке торгового дома «Мейсон и сыновья», где вы пытались купить цианистый калий.

– И тем не менее вы никому об этом не сказали.

– Почему вы решили, что не сказал, мисс Уиллс? Для чего, по-вашему, я был послан в эти края?

Это был сильный удар. Он нанес его сознательно, отдавая дань своей слабости. Ему хотелось знать, насколько он выдал себя внизу, в аптеке; что она заметила; будет ли она пытаться это использовать, как она, по-видимому, уже делает, высказав эту неожиданную догадку, родившуюся у нее внезапно? Однако он не собирался терпеть эти штучки.

Если он надеялся произвести впечатление, это ему удалось. Краска сбежала с ее лица. Глаза, которые до этого были устремлены на него, часто мигали; она не могла понять, к чему он ведет, а потому ее охватил гнев.

– О, так, значит, вы действительно явились сюда, чтобы меня арестовать?

– Это зависит…

– Разве это преступление – пытаться купить цианистый калий? Притом что вы его даже не получили?

Эллиот взял свою записную книжку и бросил ее на стол.

– Честно говоря, мисс Уиллс, и строго между нами, такого рода разговоры ни к чему хорошему не приведут. Как вы думаете, каким образом можно истолковать ваши слова?

Она была чертовски сообразительна. Эллиот восхищался ее умом, в то же время проклиная его. Она выжидала, соображала, прикидывала, как себя с ним вести; она моментально почувствовала едва уловимую интонацию: «Ну же – черт – возьми – почему – вы – мне – не помогаете?» – невольно прозвучавшую в его голосе. Частое, взволнованное дыхание замедлилось.

– Если я скажу вам правду, инспектор, если я скажу вам честно и откровенно, зачем я хотела купить яд, вы мне не поверите?

– Если скажете правду, поверю.

– Нет, дело не в этом. Я сейчас говорю о другом. Если я скажу вам истинную, настоящую причину, вы можете мне обещать, что никому об этом не скажете?

(«Вот это наконец искренне», – подумал он.)

– Прошу прощения, мисс. Боюсь, что я не могу давать подобные обещания. Если это касается расследования…

– Нет, не касается.

– Ну хорошо, так для чего вам понадобился цианистый калий?

– Я собиралась его купить для того, чтобы покончить с собой, – спокойно ответила Марджори.

Последовало недолгое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием огня в камине.

– Но что вас заставило принять такое решение – расстаться с жизнью?

Она глубоко вздохнула:

– Если вам непременно нужно это знать – потому что мне было ужасно, непереносимо тяжело снова оказаться дома. Ну вот, я вам сказала. Хоть кому-то сказала.

Она бросила на него испытующий взгляд, словно желая разобраться в том, почему она ему это сказала.

Не отдавая себе в этом отчета, из следователя, ведущего дознание, Эллиот превратился совсем в другого человека. Однако ни он, ни она этого не заметили.

– Да, но… Послушайте! Неужели это достаточное основание для того, чтобы лишить себя жизни?

– А вы попробуйте поставить себя на мое место, пережить то, чему здесь подвергаюсь я. Когда тебя обвиняют в том, что ты – отравительница, что убиваешь людей, убиваешь их таким страшным способом. Когда ждешь, что каждую минуту тебя могут арестовать и не арестовывают только потому, что нет достаточных улик. А потом представьте себе, что ты едешь на Средиземное море и видишь все эти удивительные вещи, которые раньше были тебе недоступны, несмотря на то что твой дядюшка – миллионер. А потом попробуйте вернуться назад, ко всему тому ужасу, от которого бежали. Попробуйте! Попробуйте! И вы поймете, что я испытываю.

Она сжала руки.

– О, сейчас это уже прошло. Но в ту минуту, когда я сошла с парохода, я чувствовала только одно: не могу этого вынести. Я ни о чем не раздумывала. Если бы я хоть на минутку задумалась, я бы сочинила какую-нибудь правдоподобную историю и не стала бы мямлить и заикаться от страха, когда аптекарь начал задавать свои вопросы. Все это мне пришло в голову позже. Но в тот момент я думала только о том, что цианистый калий действует быстро и безболезненно; достаточно сделать глоток – и конец, тебя уже нет. И еще я подумала, что в Ист-Энде в Лондоне меня никто не знает. Мне кажется, мысль о самоубийстве, о том, что надо положить этому конец, пришла ко мне тогда, когда пароход поднимался вверх по реке, когда я увидела улицы, дома и все остальное.

Эллиот отложил карандаш в сторону.

– А как же ваш жених? – спросил он.

– Мой жених?

– Неужели вы хотите сказать, что собирались купить яд и лишить себя жизни как раз в то время, когда вы должны были выйти замуж?

Она махнула рукой жестом отчаяния:

– Я же вам говорю: это был порыв, настроение. Кроме того, было еще и другое. Все было так замечательно, прежде чем случился весь этот ужас, – я надеялась, что у меня наконец все будет хорошо. Когда я встретила в Лондоне Джорджа…

– Вы встретили его в Лондоне? – переспросил Эллиот.

– О, черт! – прошептала Марджори, поднеся руку к губам. Она смотрела на него не отрывая глаз; потом на лице у нее появилось выражение усталости и цинизма. – Впрочем, не важно. Почему бы вам об этом не узнать? Для меня это большое, просто громадное облегчение – снять с души этот груз.

– Мы с Джорджем знакомы уже давным-давно. Я встретила его в одном доме – это был один из тех редких случаев, когда дядя Маркус отпустил меня в Лондон одну, – и я отчаянно в него влюбилась. Я то и дело удирала в Лондон, чтобы с ним встретиться. О, между нами ничего такого не было. Потому, наверное, что у меня не хватало смелости. Уж такая я есть.

Она сидела, низко опустив голову.

– Но мы решили, что до поры до времени неразумно знакомить Джорджа с дядей Маркусом. Во-первых, дядя Маркус всегда… всегда… был недоволен, когда у меня бывали молодые люди. Я хорошо вела хозяйство, отлично смотрела за домом, и всем было очень удобно, что я есть, – ну, вы понимаете, что я хочу сказать.

Она покраснела.

– Во-вторых, Джордж отлично знал, каков характер у дяди Маркуса. Был бы колоссальный скандал, если бы он узнал, что что-то происходит у него за спиной. Вы можете это понять?

– Да, я отлично это понимаю.

– Мы считали, лучше сделать вид, что мы встретились случайно, предпочтительно за границей. И, кроме того, Джордж сказал, что ему нужно отдохнуть. Конечно, денег у него не слишком много, в особенности для такого путешествия. Но кое-какие деньги были у меня – пара сотен фунтов страховки, которые мне оставила моя мать, – я взяла их, и Джордж смог поехать.

(«Свинья, – подумал про себя Эллиот. – Гнусная свинья. И весьма неглупая к тому же».)

Она открыла глаза.

– Неправда! – крикнула Марджори. – То, что он неглуп, – это верно, а все остальное – нет! Это самый одаренный человек, которого я когда-либо встречала, он так уверен в себе. Вот что мне нравилось – уверенность…

– Прошу прощения… – начал было Эллиот, но вдруг остановился, испытывая такое чувство, будто почва ускользает у него из-под ног. «Свинья. Гнусная свинья. И весьма неглупая к тому же». Он же не говорил этого вслух! Он видел эти слова мысленным взором так отчетливо, словно они появились на движущемся телетайпе, но вслух он их не произносил. Пусть эта девушка умна – исключая то, что касается Джорджа Хардинга, – но ведь не может же она читать чужие мысли!

Марджори, по-видимому, ничего этого не почувствовала.

– Как я надеялась, – продолжала она со страстью, – что Джордж окажется достойным противником дяди Маркуса, что он сможет за себя постоять. Но это… эта робость, это покорное виляние хвостом… этого я вынести не могла.

Был один такой день в Помпеях, когда дядя Маркус решил, что нужно привести все в ясность (к тому же в присутствии Уилбера и профессора Ингрема), в открытом для публики месте, куда в любую минуту могли войти. Он прямо-таки распоряжался, диктовал Джорджу, как у нас все будет в будущем, а Джордж слушал покорно, как овечка. А вы еще спрашиваете, отчего у меня было такое подавленное состояние, отчего я готова была завыть, когда мы сошли на землю в Англии! Я видела, что все останется по-прежнему. Я видела, что в моей жизни ничего не изменится, снова все будет определять дядя Маркус, дядя Маркус и дядя Маркус.

Эллиот взял себя в руки.

– Так вы не любили вашего дядю?

– Конечно любила. Я его очень любила. Но дело совсем не в этом, как же вы не понимаете!

– Да нет, мне кажется, я понимаю.

– Он был удивительный человек – по-своему, конечно. Он всегда делал для меня все, что возможно, а когда мне нужно было уехать, он устроил для меня великолепные каникулы. Но если бы вы послушали его рассуждения хотя бы в течение пяти минут! А потом эти постоянные, нескончаемые споры с профессором Ингремом по поводу разных преступлений, даже тогда, когда самое настоящее преступление было совершено прямо у нас под носом, можно сказать, среди нас. А его «криминологический» манускрипт…

Эллиот снова взялся за карандаш:

– Криминологический манускрипт?

– Да, я вам уже говорила. Он постоянно пытался заниматься какими-то исследованиями, в основном все они были связаны с наукой о человеческом разуме. Вот почему он так дружен с профессором Ингремом. Все, бывало, говорил: «Вот вы утверждаете, что из специалиста в области психологии вышел бы превосходный преступник. Почему бы вам не доказать это на деле? Будьте в этом смысле пионером в интересах науки, а? Совершите какое-нибудь бескорыстное преступление, чтобы доказать вашу теорию на практике». Бррр!

– Понятно. А что на это сказал профессор Ингрем?

– Он сказал: «Нет уж, спасибо». И в то же время добавил, что прежде, чем совершит преступление, он обеспечит себе железное алиби…

(Эллиот уже слышал об этом где-то раньше.)

– …И что даже специалисту-психологу известно, что один человек не может одновременно находиться в двух местах. – Марджори положила ногу на ногу и снова облокотилась на спинку дивана. – Меня просто бросало в дрожь от того, как спокойно и хладнокровно они это обсуждали. Понимаете, ведь это действительно произошло. Совершаются все эти ужасные вещи, а мы не знаем – кто, как и почему. А теперь еще Уилбер умер. Уилбер, который никому никогда не сделал ничего плохого – как, впрочем, и Фрэнки Дейл, эндерсоновские ребятишки или дядя Маркус. Я уже дошла до точки, и в особенности вот теперь, когда они начинают швырять камнями в меня; Бог знает, что еще со мною может случиться. Линчуют меня или сожгут – кто их знает, что они еще придумают. Помогите мне! Пожалуйста, помогите!

Она замолчала.

Ее голос звучал так мягко, так живо и непосредственно, в нем чувствовалась такая страстная мольба, что Эллиоту чуть было не изменило его профессиональное спокойствие. Она склонилась вперед и протянула руки, словно просила помочь ей подняться с дивана; она смотрела на него не отрывая глаз. В это самое мгновение за закрытой дверью они услышали грохот – было такое впечатление, что по лестнице поднимается слон, – и трубные звуки, напоминающие рев голодного животного. После этого в комнату постучали. Доктор Фелл, приоткрыв дверь, заглянул и, прищурившись, посмотрел на них.

– Мне не хотелось бы вас прерывать, – сказал он, – но, мне кажется, следует отложить на некоторое время ваши вопросы. Кроу и Бостуик едут сюда. Я думаю, вам лучше уйти, мисс Уиллс. Мистер Стивенсон закрывает аптеку, но его помощник может отвезти вас домой в вашей машине. И тогда…

Он значительно посмотрел на кинопроектор.