Не слишком известный в России Хван Согён (так на обложке; хотя встречается написание Хван Сок Ён), на самом деле, классик корейской литературы, автор пятнадцати романов; несколько из них переведены на русский.
Когда речь заходит о том или ином корейском авторе, заранее предполагается, что он из Южной Кореи, потому что, как нас научили в новейшее время, в Корее Северной никаких писателей быть не может: там, кроме вождей, никто писать права не имеет.
И вообще, Южная Корея – это, пусть и со своими недостатками, но прикольная страна, «витрина» западного мира в Азии, а Северная Корея – понятное дело, мрак и сплошной ГУЛАГ.
Разбирать завалы подобных благоглупостей нам придётся ещё долго.
Вкратце напомним предысторию появления двух Корей.
С 1910 года ещё единая Корея была японской колонией.
Будущий первый глава КНДР Ким Ир Сен боролся против японской колонизации всю сознательную жизнь: с 1932 года партизанил, в конце тридцатых советские товарищи его заметили, вследствие чего он стал кадровым офицером Красной Армии, после чего опять ушёл партизанить на оккупированные японцами территории, и воевал ещё пять лет.
Корея обрела свободу в 1945 году, после того, как советскими и американскими войсками была, в числе прочих, побеждена Япония.
Северную часть Корейского полуострова взял под контроль Ким Ир Сен и его краснознамённые соратники. Тогда же, в сентябре 1945 года, США установили американское военное правление над южной половиной Корейского полуострова, в связи с чем насильственно ликвидировали зарождающееся местное правительство Народной Республики Корея.
В южной части Кореи был установлен марионеточный режим во главе с Сынгманом Ри. Он был доставлен самолётом из Вашингтона, где, до того момента, прожил два десятилетия.
Как минимум, уже здесь вы должны понять разницу между советским, так сказать, тоталитарным подходом, и демократическим – американским.
Если не поняли, то ещё раз повторю. Пока Ким Ир Сен 13 лет воевал за свободу своей страны, американский ставленник Сынгман Ри просто жил в США.
Население Южной Кореи, тогда ещё имевшее колоссальные левые симпатии, восприняло назначение Ри негативно. В ответ на значительное сопротивление населения, Ри начал террор. По самым консервативным оценкам, к 1950 году в ходе репрессивных кампаний проамериканских властей было уничтожено 2 % населения Южной Кореи.
За первые пять лет правления Ри число жертв составило 1 200 000 человек. Иные могут подумать, что данные взяты из советской прессы. Но мы цитируем книгу «Фабрикация злодеяний» эксперта по геополитике Лондонского университета Эй Би Абрамса.
Далее случилась инициированная США война Южной и Северной Кореи, и количество преступлений, совершённых американцами и южнокорейскими их сателлитами, выросло на порядок.
При этом, как выяснилось позже, США злонамеренно фиксировали массовые захоронения убитых южнокорейской властью людей и выдавали всё это за преступления Северной Кореи.
…В книге, о которой идёт речь, об этом ничего нет. Там описывается послевоенная мирная жизнь Южной Кореи.
Но, читая её, я всё время чувствовал что-то странное, что-то тревожащее: как бывает, если ходишь по дому, где случилось злодеяние. Вроде никто об этом вслух не вспоминает, но… что-то ощущается.
…Хван Согён родился в 1943 году, в Китае. Тогда не только в Корее, но и в Китае правили японцы.
В 1945 году семья Согёна вернулась в Корею, в южную её часть. Там он провёл детство, пережив в малом возрасте все те ужасы, о которых мы упоминали выше. Закончил университет Донгук в Сеуле, получив степень бакалавра по философии.
Болезненно переживая распад своей страны, Хван был близок к «левым» (которых так и не уничтожили за все годы репрессий). В 1964 году его за это посадили.
В 1966–1969 годах Хван служил в Корпусе морской пехоты Республики Корея. Принимал участие во вьетнамской войне на стороне вооружённых сил США. Вариантов у него не было: выбирал он не между гражданской жизнью и войной, а между войной и очередной посадкой. Служба проходила в составе похоронной команды, основной задачей которой была ликвидация следов массовых убийств гражданского населения.
Став писателем, Хван определил вьетнамскую войну как подлую и захватническую.
После войны работал на нескольких строительных площадках по всей стране. В романе «На закате» главные персонажи занимаются именно строительным бизнесом.
Его первый роман «Хроники господина Хана», повествующий о семье, разделённой Корейской войной, был опубликован в 1970 году.
В 1974 году Хван приступил к работе над эпосом «Чан Гильсан», опубликованном (сейчас в России снова многие удивятся) и в Южной Корее, и в Северной. Роман разошёлся невероятным для этих стран тиражом в миллион экземпляров.
Писательская слава не увела его от политической борьбы: он неоднократно участвовал в антиправительственных акциях, в числе которых – знаменитое восстание в Кванджу. Южную Корею вообще часто лихорадит, и власть там меняется в результате переворотов куда чаще, чем в результате выборов.
В 1985 году он опубликовал роман «Тень оружия» о вьетнамских событиях. Характерно, что его перевели даже на европейские языки, – а на русский, увы, нет: у нас начиналась Перестройка, и никого тут жуткая правда про прекрасную Америку уже не волновала.
В 1989 году неугомонный Хван Согён нелегально посетил Северную Корею, встретившись в Пхеньяне с Ким Чен Иром. После этого, во избежание проблем, некоторое время жил в эмиграции, но в конце концов вернулся в Сеул, где за посещение Пхеньяна получил… семь лет тюрьмы.
Про это у нас в России тоже, конечно, никому не рассказывали. Нашу страну тогда кормили исключительно историями про страшную судьбу, например, Солженицына. То, что одновременно в чудесной демократической Южной Корее всемирно известного писателя сажают на семь лет – как за убийство! – всего лишь за посещение соседней страны, в сферу интересов наших демократических медиа никак не входило. Более того: ни одной нашей литературной демократической звезде, бесконечно рассуждавшей о советском тоталитаризме, и в голову б не пришло высказаться в поддержку корейского коллеги.
В тюрьме Хван, добиваясь элементарной справедливости, провёл 18 голодовок. Отсидел Хван пять лет: в Южной Корее снова сменилась власть, он попал под групповую амнистию, вышел на свободу – и вернулся к литературе.
Судьба, прямо скажем, не самая рядовая; в чём-то созвучная лимоновской: один и тот же год рождения – Согён родился в январе, Лимонов в феврале, детство, пришедшееся на войну, поперечный характер, прозу оба начали писать в семидесятые, у обоих – эмиграция, у обоих – тюрьма, у обоих – участие в боевых действиях, у обоих – участие в вооружённом восстании (у Согёна – Кванджу, у Лимонова – 1993-й, Москва), у обоих – международная известность, у обоих – политические амбиции, причём и в том, и в другом случае – нереализованные. Странным образом они даже внешне похожи.
Лимонов, наверное, писатель получше, зато у Согёна жизненный замес – погуще, позлее.
В любом случае, здесь есть о чём задуматься, не так ли?
Пересказывать роман «На закате» мы, пожалуй, не станем.
Перед нами тонкая книжица, прочесть можно за день, – при том на сжатом пространстве звучит вполне себе эпическая нота.
Это такая голливудская история, когда события происходят поочерёдно и в прошлом, и в настоящем; книга так и просится на экран.
Так совпало, что читал я эту книгу – находясь в Северной Корее: государстве образцового вида, с мощнейшей экономикой, с полным отсутствием на улице не то, что нищих, а даже бедно одетых.
И всё это, конечно, усиливало и контраст, и само впечатление от книги.
В романе Согёна подростки, растущие в сельской местности Южной Кореи, бросают школу, потому что их родители, крестьяне, не в состоянии оплатить учёбу. Герои романа растут в натуральных трущобах.
Колониальное прошлое, кстати, у них проявляется даже на бытовом уровне, причём, как по мне, – и неожиданно, и парадоксально.
Когда, например, персонаж, у родителей которого есть деньги на учёбу, забегает в школьной форме к соседям, соседка восклицает: «Батюшки! Ну ты и красавчик! Прямо школьник из фильма про Японскую империю!».
Чего-чего, а таких сравнений в Корее Северной точно никто себе не позволит.
«Несколько лет спустя после нашего переезда в Сеул умерла бабушка, но расходы остались прежними, если не увеличились, и отец едва мог заработать на пропитание для нас троих».
Главная героиня (молодая женщина, пытающаяся состояться в театральной сфере) рассказывает про свою жизнь: «У меня были две футболки по пять тысяч вон каждая и одни джинсы за десять тысяч вон – в них я ходила с весны до осени, тратилась только на еду и проезд. Какое-то время я ютилась по съёмным комнатам, а когда устроилась в издательство, скопила немного денег на залог и сняла маленькую квартиру с помесячной оплатой в полуподвале. Снимая жильё на окраине столицы, я повстречала множество таких же людей, как я. Людей, похожих на мелких зверушек, которые живут в чаще среди хищников и умеют только приспосабливаться».
Слабо похоже всё это на российские среднестатистические представления о Южной Корее.
«Я смотрю на свою жизнь, – продолжает размышлять героиня, – и понимаю, что она совершенно не примечательна, даже вспомнить особо нечего. Чёрт возьми, неужели я так и состарюсь? Смотрю на своих ровесников: всё, как и у меня, – сплошная неопределённость. Замуж выйти? Иногда я думаю об этом, но куда мне – становиться чьей-то женой, я зверушку-то завести не могу».
У неё появляется парень. Она говорит ему, что собирается заниматься искусством. Он поднимает её на смех: «Ты что же думаешь, в наше время искусством можно заработать? Бред собачий!».
Говоря о бытовой стороне жизни основных персонажей романа, констатируем очевидное: юность их в годы былые прошла на грани нищеты, многие натурально голодали, но и день нынешний сытым едва ли назовёшь. Крутятся, мыкаются, в завтрашний день – нисколько не верят.
Когда мне попадались на глаза данные о том, что Южная Корея – мировой лидер по количеству самоубийств, а рождаемость там в три раза ниже, чем у их северных соседей, я грешным делом думал, что они там от пресыщенности с ума сходят. Оказалось – едва ли не наоборот. Стремиться, в сущности, некуда: вертикальные пути – затруднены, в стране царит социальное бесправие.
По крайней мере, если верить Согёну, написавшему своеобразный, под стать названию, роман-депрессию.
А чего ему, собственно говоря, не верить?
В строительном бизнесе он, как мы помним, точно разбирается, и об этом пишет тоже:
«При японцах в Корее создавали клоны сооружений псевдосовременного стиля, которые, в свою очередь, были скопированы с европейских. После войны поверх чудовищных руин, в условиях дефицита материалов и средств возводили временные дома, которые вскоре, меньше чем через десяток лет, приходилось перестраивать. Торговцы недвижимостью строили дома для простого люда. Так по холмам расползались трущобы с их разветвлённой сетью улиц и переулков. Чуть только более или менее сносными стали условия жизни, появилась традиция вырезать в бетоне узоры, представляющие собой переосмысленные мотивы традиционного орнамента. Тут закончилась работа старшего поколения – и пришли новые строители, потратившие свои жизни на то, чтобы насадить бетонные леса домов, похожих на коробки. Так многих людей затащили или, лучше сказать, вытеснили в пространство искажённых желаний. Исполнив одну мечту, мы уничтожаем множество иных».
«Здания, построенные в период модернизации, были проверены на безопасность, и оказалось, что около 80 % построек были в неудовлетворительном состоянии, а остальные 20 % всё равно нуждались в ремонте. Но упрощённые схемы и взяточничество, которые сопровождали строительство на всех этапах от проектирования до завершения работ, никуда не делись. Напротив, наш рынок разросся ещё больше».
«Ким Мину работал на участках под снос. Все – начальство, менеджеры и рабочие – отлично знали, как работает подобный бизнес. У застройщика была сплетена паутина из связей: с консалтинговой фирмой, с комитетом городского планирования, с мэрией, с администрацией. В доле были и члены комиссии по продвижению, и парламентарии, так что развитие проекта шло как по маслу. Куда уезжать местным жителям? Людям, которых уже не в первый раз вот так, с наскоку, лишали жилья, было некуда податься. Все – и дети, и женщины, и старики – выходили на улицу с плакатами, пытаясь протестовать, но им навстречу ехали экскаваторы, которые за считаные минуты разрушали всё, освобождая место надвигающейся армии инопланетных захватчиков с инструментами в руках».
Политический климат в Южной Корее?
«Нужно просто прислушиваться к тому, что говорят власти предержащие, но не повторять всё слово в слово, а говорить нечто похожее и так, косвенно, показать, что ты придерживаешься тех же взглядов, что и правительство. Времена меняются, и порой такая позиция кормит, а порой приводит к поражению. На даже в случае поражения, ведь намерения твои честны и приличны, общественному благополучию ты не угрожаешь. Это так пошло и по-мещански, но именно это „приличные люди“ считают здравым смыслом».
В сущности, это похоже на современную Россию, не так ли?
«В тот год разворачивались события в Кванджу… Из-за чрезвычайного положения на улицах повсюду стояли танки, а у зданий телекомпаний, государственных учреждений и университетов дежурил вооружённый спецназ в полном обмундировании. По городу ползли слухи о множестве раненых и убитых в Кванджу».
Читаешь и думаешь: да какое ещё Кванджу – это ж 1993 год, это ж про Белый дом.
В Перестройку нас, образно говоря, насильно переселяли из Северной Кореи в Южную, обещая, что из ГУЛАГа мы попадём в демократический рай, где правит саморегулирующийся рынок.
С тех пор я не раз уже заметил, что мы, к несчастью, слишком мало читали и читаем современную западную литературу. Хоть французов, хоть итальянцев, хоть турок, хоть англичан, хоть вот южных корейцев. В отличие от политических публицистов, хорошие писатели не слишком скрывают, как на самом деле обстоит там жизнь.
Сейчас нас в этом тексте мало что удивит. Мы попривыкли, в сущности, к идентичной реальности. Но обещали-то там нам – совсем другое!
…Что до собственно художественных достоинств – написано внятно, выпукло, зримо, без прикрас, сдержанно.
Не пожалел, что прочитал.