Матвей Раздельный – поэтический уникум. Так, как он, – никто не пишет. Его точно ни с кем не спутаешь.
В чём случай Раздельного.
Он поэт, в целом, чуждый музыкальности; вообще же он – литературный критик.
Но если брать шире, Раздельный – настойчиво мыслящее существо и катализатор важных вещей. Библиографий, например. Исторических совпадений. Литературных парадоксов. В этом он – дока.
В какой-то момент Раздельный догадался, что если процесс создания каталогов рифмовать – случается неожиданный эффект. Мысль заостряется. Каталоги важных вещей вдруг становятся увлекательным чтением, а не набором серых карточек.
Матвей начал сочинять стихи, как своеобразные шарады, как кроссворды, которые он создаёт – и тут же, в пределах стихотворения, разгадывает.
Поэзия, однако, не может совсем без музыки, и не умеет – без трагики. Лирическая нота всё равно должна звенеть вдали тонко и томительно, пусть даже еле слышно.
И тогда Матвей отправился на Донбасс, служить. Возможно, та самая нота его и позвала.
Говорят, что поэты обладают высокой интуицией, умеют предчувствовать. Глядя на нынешних поэтов, я сплошь и рядом в данном утверждении сомневаюсь, но в случае с Матвеем – всё сработало безупречно.
Он поехал и превратил свою окололитературную жизнь – в судьбу. Он попался на крючок, который сам себе и забросил.
В Донецке Раздельный, до сих пор писавший свои интеллектуальные каталоги исключительно от ума, создал… ну, назовём это – сердечный каталог.
Он отслужил положенное. Он похоронил нескольких товарищей.
Он влюбился.
И вдруг, стремительно, на глазах, разом – вырос в поэта.
Так живущий без воды Донецк – оросил его конкретный дар и родил настоящее явление культуры.
Да, всякое любовное стихотворение Раздельного выглядит, как и прежде, неким интеллектуальным квестом – но, друзья мои, там такая страсть за всем этим, такая мука…
Если поэты попривыкли «радость» и «печаль» составлять из привычных вещей вроде «дождей» и «закатов», то Раздельный лирику конструирует из всего своего огромного литературоведческого словаря сразу.
Почти не запинаясь, рывками переходя от парадокса к парадоксу, Матвей стал докой в создании пронзительной антилирической лирики.
…ну и, кроме всего прочего, за всем этим просто интересно наблюдать.
За чем, спросят меня?
За тем, как бывший литкритик, доброволец Раздельный влюбился в русскую поэтессу Анну Ревякину.
И чувство это – перестало быть личной историей, на глазах став фактом русской литературы.
Пока мама была жива, смотрела по телевизору
сериал, где Борман в исполнении Визбора
говорил: «В своё время мы подумаем и об этом»,
а потом переключала на передачу с донецким поэтом
по имени Анна – аналитическую передачу,
в которой политологи до сих пор обо всём судачат.
Мама говорила, что дончанка ей напоминает учителя
советской школы, когда Бог был ещё расточителен
на талантливых небодержцев из ленинской Атлантиды,
когда люди в театрах знакомились, а не в «Тиндере».
И я собирал стихи Анны, как Горький – нэцкэ,
а затем началась СВО, и я сам оказался в Донецке.