Помню, как я первый раз увидел Германа Садулаева. (На форуме молодых писателей в Липках.)
Он вёл себя спокойно и скромно, ярко контрастируя всем своим видом с названиями двух своих первых книг: «Радио Fack» и «Я – чеченец!». Скромно, но с большим, истинно кавказским достоинством.
Он сразу понравился мне.
С тех пор я всегда любовался им, его речью, его повадкой, его удивительным остроумием.
Чеченец, воспитанный на русской литературе, буддист, коммунист – ну, не прекрасно ли?
Такого человека у нас в литературе не было, нет и не предвидится.
Мне очень нравятся чеченские прозаические вещи Садулаева, его исторические изыскания по истории Чечни, его «левая» публицистика.
Мне нравится, что, пользуясь инструментарием Виктора Пелевина, он рискнул оспорить постмодерн.
Что он говорит о сущностном, о главном – и не стремится никого рассмешить специально заготовленными репризами.
Мне нравятся его повадка, его непридуманный образ, его самокритичность (помню, на одной очень давней вечеринке он весело пошутил, указывая на меня, – «…вот у нас Брюс Уиллис!», на Шаргунова – «…и есть человек, напоминающий Киану Ривза!» – и, наконец, на себя: «…и есть я, Шрек!»), нравится лёгкость, с которой он может сказать о себе: «я слабый» – когда все вокруг выдают себя за сильных, за очень сильных, за непобедимых, – хотя не делают ничего такого, что могло бы указать на их силу.
На самом деле Герман всегда был сильный – но писал в основном о том, как бытие и сознание пожирают остатки его сил.
Суть романа «Никто не выVOZит эту жизнь» (замаскированного под найденные тетради убитого в зоне СВО бойца) примерно такая (цитируем Садулаева):
«Похоже, что я банкрот. В 50 лет я остался без семьи, без дела, без профессии, без миссии и без веры в Бога. Шутки кончились. У меня теперь совсем нет веры в Бога. Ни в какого. Ни в тотем, ни в архетип, ни в принцип по ту сторону удовольствия, ни в атман, ни в брахман. И самое обидное – в том, что веры нет. А Бог, кажется, есть».
Главный герой романа – бизнесмен из Санкт-Петербурга (огорчённый, что у его города отобрали имя «Ленинград»), торгующий туалетными ёршиками (бизнес идёт плохо), путающийся с разными женщинами (истории кратких любовных страстей автор умеет подавать ярко и зримо), переживающий жесточайший кризис (он действительно обанкротился, от него ушла жена, причём даже не к мужчине, а к женщине; впрочем, о жене он как раз почти не пишет) и анализирующий происходящую с ним личную катастрофу.
Анализирует он, надо сказать, увлекательно: начиная с палеолита, рассказывает кучу вещей – мне, например, неизвестных; думаю, неизвестных вообще большинству – в том числе потому, что ссылается на крайне редкие книги, выходившие где-нибудь в Восточной Европе тиражом в несколько сот экземпляров, или, в числе прочего, на современных чеченских социологов – знали о таких? – вот и я нет.
Если вкратце пересказать результаты проведённого главным героем анализа: всё плохо, человек – бракованное изделие, психопат и невротик, сплошь состоящий из неизжитых, наследственных и приобретённых травм.
…Но иногда случаются чудеса, когда человек вдруг становится больше, чем человек.
Главный герой романа вознёсся над собой и почувствовал себя сразу словно бы всей огромной Россией 24 февраля 2022 года – в день начала СВО.
Однако эйфория была недолгой. Личная катастрофа героя наслоилась на херсонское отступление и потерю нами территорий на правобережье Украины.
Тут надо пояснить, что лирический герой в разгар «русской весны» (с другим питерским бизнесменом) наезжал на Донбасс в качестве добровольца (ряд их военных приключений весьма хлёстко, хоть и не слишком подробно описывается). Теперь же, в ходе СВО, – он волонтёрит: не столько собирая чужие деньги, сколько тратя свои, – но заключать военный контракт уже не хочет: во-первых, стал староват, во-вторых, на момент написания романа с контракта соскочить было невозможно – а сил на преодоление тягот и лишений воинской службы, как мы выяснили в пункте первом, герою уже недостаёт.
Герой горстями ест какие-то, поддерживающие элементарную психическую жизнедеятельность, таблетки (не очень в этом разбираюсь, а Садулаев, напротив, разбирается очень хорошо), безрезультатно пытается лечиться в Старой Руссе (в санатории, где когда-то лечился его покойный отец), бесконечно ходит по психологам (впрочем, тоже безрезультатно) и пишет не слишком востребованную прозу.
Но, как мы, добредя к финалу книги, понимаем, герой всё-таки уходит на фронт – и погибает вместе со всеми своими чёртовыми проблемами.
Роман увенчивают две, введённые в общий текст, отдельные истории (обе – восхитительно хорошие; Садулаев, настаиваю, не столько романист, сколько новеллист, но писать ему хочется – именно романы; такое бывает).
Замысел автора я не слишком разгадал – к чему там эти вставки; но – есть и есть; с ними книга действительно выглядит лучше, чем без них.
Роман Садулаева написан в той же интонации и, по совести говоря, тем же повествователем, что сочинил предыдущий его роман «Земля-воздух-небо», хоть там повествователя и звали как-то иначе.
Отличительной чертой обоих этих (или всё-таки одного?) персонажей является исключительная их похожесть на самого Садулаева. Герои Садулаева питаются событиями его биографии.
Они путаются с Германом так настойчиво, что в какой-то момент автор считает нужным настоять, говоря примерно следующее: «Книга – не про меня! Видите, как героя зовут? Юрий Борисович Татаров! Это – не я!».
Ровно в этом месте читатель обычно окончательно решает: ага, ну теперь точно понятно, что – про тебя.
Не исключаю, что именно этого эффекта Герман и добивался.
Сложно заметить, как лениво, спустя рукава, вообще не стараясь, он маскирует себя.
Да и пишет Садулаев, на первый взгляд, тоже спустя рукава – совсем не заботясь о форме, теряя эпизодических персонажей, пренебрегая законами жанра и настаивая на том, что делает всё это осмысленно.
Но и настаивает, как показалось, потому, что ближе к финалу сам заметил, как расползается его роман по швам, – в связи с чем и объявил: так и задумано.
Вместе с тем читать Садулаева очень легко. Ну, как легко – читать его очень тяжело. Тяжело – психически. Легко – для ума и зрения.
Он ведёт повествование от первого лица в стиле известных американских исповедальных фильмов, снятых по мотивам известных американских исповедальных книг, типа, не знаю, Паланика и сонма ему подобных, – при том, что Паланик показался мне ерундой ещё в юности, а у Садулаева я читаю каждую книгу, начиная с прекрасного сборника маленьких повестей «Я – чеченец!».
Зато Садулаев пишет не про каких-то там американцев, а про нас. В его книгах я узнаю (а зачастую и лично знаю) почти всех персонажей: это те самые ополченцы, солдаты удачи, волонтёры, нацболы, разорившиеся бизнесмены, яркие и не очень яркие девушки нашего поколения.
Садулаев вырос в СССР – и тоже скорбит о той стране.
Мы читали с ним одни книги и слушали одну музыку. Мы реагируем на происходящее вокруг схожим образом. Из числа современных русских прозаиков я ни с кем не чувствую такого, близкого к идеальному, душевного родства.
При том, что у Садулаева, грубо говоря, депрессия, которую он навязывает своим персонажам, а у меня – депрессии нет (и у моих персонажей – тоже нет).
При том, что Садулаев много ругается матом (в этой книге – очень много, и, в целом, по делу), а я – снова нет. Или, если точнее, уже нет.
Цитата: «Есть читательницы, которые говорят мне: „Ах, Юрий Борисович! Зачем вы пишете матом? Вы же умеете так светло, так лирично?“ Чистые души. Они не видят холодной, расчётливой технологии контрапункта в моём письме. Именно на фоне мата, грязи, насилия и порнографии изящным нежным цветком выглядит самое простое человеческое».
Почему мне нравится проза Садулаева, помимо того, что я думаю так же или почти так же об очень многом? Потому что он действительно здорово придумал с этой его американской исповедальной интонацией, на которую у Садулаева, как на лопасти, намотана классическая русская (даром, что в его случае – чеченская) печаль.
Потому что он – остроумен.
Потому что он – мыслит.
Потому что он, хоть и не вывозит эту жизнь (а кто её вывозит?) – всё-таки везёт её дальше.
Потому что он действительно горько тоскует о простом, человеческом. Как Есенин какой-нибудь (любимый, к слову, поэт Садулаева, если верить его прежним признаниям).
Сколько б он над людьми ни издевался – Садулаев жалеет их: таких бракованных, ломких, загнанных, замученных.
…однако одну вещь я всё равно скажу.
Не столько Герману (он старше меня, и я отношусь к нему – как к старшему брату, который был задуман лучше меня и вырос умнее меня, просто ему повезло меньше, чем мне) – сколько его герою.
Я, пока читал, как этот герой жрёт горстями таблетки, а потом рассказывает, как ему муторно, а потом снова жрёт, – всё вспоминал, как Бунин накатал Чехову огромное письмо про снедающую его тоску, на что Чехов ответил ему краткой телеграммой: «Вы б, голубчик, водочки поменьше пили».
Вот и я о том же. Не жрите вы эти таблетки, люди добрые. Страдайте насухую.
Не скажу, что легче пойдёт. Зато вы точно будете знать: это вы сами страдаете, а не всё сожранное вами составляет внутри вас свои причудливые реакции, принуждая вас бросить к чёрту воз этой чёртовой жизни.
…И чуть не забыл.
Бог у Садулаева – всё равно есть. Его главному герою не «кажется».
Есть.