Что ни говорите, а происхождение и корни – имеют значение.
Скажем, отличный писатель Евгений Журавли – живёт в Калининграде, образование у него философское – написал книгу, отчасти автобиографическую, про волонтёров и «штурмов» СВО под названием «Линия соприкосновения». И она вся такая – дождливая, минорная, философская.
А Дмитрий Филиппов – писатель из Питера – написал книгу, во многом автобиографическую, про сапёров и «штурмов» СВО под названием «Собиратели тишины», и хотя к «петербургскому тексту» отнести её сложно, однако известная интонация с лёгким привкусом стоической хандры – слышна и здесь.
А Евгений Николаев – жил много где, сам родом из Молдавии, командир подразделения «Родня», позывной «Гайдук» (гайдуки – вооружённые крестьяне, боровшиеся против османского владычества на Балканах) – и тоже написал книгу про «штурмов» и волонтёров.
Если у Журавли – рассказы на грани очерков, переходящие в философские трактаты, у Филиппова – разобранный на краткие истории роман, то у Николаева – дневники на грани прозы, превращающиеся временами в путеводитель по юго-западу.
Он делает более чем обширные отступления от войны, замечательно рассказывая о своей солнечной южной родине: Молдавии, Гагаузии, Приднестровье. Строя при этом восхитительные, увлекательные, чуть завиральные исторические концепции.
У всех названных даже погода (в тексте) разная. Если у Журавли всё время за кадром как бы идёт дождь и висит низкая смурь (даже если о погоде и слова не сказано), у Филиппова – ветрено и сухо, то у Николаева за кадром неизменно огромное южное солнце (настойчиво проникающее в кадр), и зелень прёт отовсюду, и вообще жизнь – упоительна.
Сроду не читал такой счастливой, витальной, полнокровной прозы о войне.
Между тем, у Николаева и умирают, и убивают, и получают ранения, и вообще периодически жуткие вещи описываются, – однако общего настроя это всё равно не отменяет.
Молдаванин потому что! Гагауз! (При том, что этнически Николаев – русский.)
Малую родину он, естественно, считает неотъемлемой частью большого русского Отечества.
Втайне подозреваю, что молдаване с гагаузами не всегда столь веселы (а калининградцы и питерцы не всегда столь меланхоличны), – но архетип, знаете, всё равно даёт о себе знать.
Как человеку юга, выросшему среди малых народов, Николаеву претит снисходительность по отношению к хохлам, иной раз свойственная некоторым великороссам (из раздела «Никаких украинцев не существует»).
Напротив, по-южному щедрый Николаев настаивает: «Без украинской цветастой, южной культуры нет покоя в русской душе, и наоборот, без северного скептицизма наша украинская душа теряет связь с реальностью».
Николаев, стоит заметить, спокойно размовляет (он вполне мог бы написать свою книгу по-украински), и смешно описывает, как в Херсонской области местные жительницы при виде его демонстративно перешли на украинский – а в ответ «захватчик» с ними заговорил на свободной мове. Тут же выяснилось, что они знают свой язык хуже «оккупанта»: пришлось им возвращаться на русский.
При том, конечно же, никакой «отдельной» Украины Николаев не признаёт, подробно осмысляя, как из единого корня не только в случае Украины, но и в палестино-израильском и югославском случаях вырастают всевозможные человеконенавистнические уродства. Впрочем, об этих уродствах Украины Николаев пишет без горького пафоса, а тоже, скорее, весело.
Если Журавли в своей прозе – философ, Филиппов – сугубый, суровый реалист, то Николаев (как и полагается представителю обширного русского юга) – поэт. Не того типа, который про цветочки и луну (хотя пышную южную природу он описывает с удовольствием, и любоваться ей умеет), – а из тех, что даже историю воспринимают поэтически.
Читая Николаева, раз за разом понимаешь, что без одесской и кишинёвской ссылки даже наш Пушкин был бы совсем другим. Что-то есть в том воздухе такое – для нас, северян, почти недостижимое.
Если что и роднит прозу Журавли, Филиппова, Николаева – так это их возраст, их поколенческое происхождение: все они – родом из СССР. И для каждого из них это по-настоящему важно.
Нечто очень нужное и важное утеряли они вместе с той страной, которую успели полюбить, а спасти – не успели. Теперь пытаются утерянное пересобрать, слепить – своими, в прямом смысле, руками. Здесь и сейчас, на этой войне.
Возможно, они, как своеобразные связисты, восстанавливают память: и советскую, и досоветскую. Память вообще.
У Николаева прочитал:
«При въезде на блокпост нас окружила группа наших солдат. Они были рады нас видеть. Мы обнялись и разговорились. Один из парней сказал слова, которые врезались мне в подкорку, надеюсь, навсегда.
Он сказал: „Я раньше думал, что человек может жить без прошлого, отрекаясь от него, и в этом ничего страшного нет. Он остаётся человеком, просто живёт настоящим. Теперь я знаю, что это – неправда (он применил другое, более правдивое слово). Здесь молодёжь не знает своего прошлого, 8 лет правда была под запретом. На вопрос, на кого Гитлер напал в 1941 году, парни и дівчини по 18–20 лет отвечают: „На Украину. Но мы его победили, потому что бойцы УПА создали антифашистский комитет спасения Украины…“. У этих детей вместо исторической памяти имплантирована „палёная“ флэш-карта made in hell. Это не русские и не украинцы, это общечеловеки. Мы здесь воюем не с украинцами, а с нечеловеческим“.
А ещё этот молодой парень сказал: „Я на контракте служу. Но даже если мне ни копейки не заплатят, я горд тем, что спасаю этих людей от беспамятства…“
Я обнял его и спросил, как его зовут. Его зовут Лёха, ему 35 лет, он со станицы в Краснодарском крае. И каждый, кто скажет, что Лёха оккупант, фашист, русня, негодяй, – мой враг».
«Враг» для Николаева – понятие не литературное, не риторическое. Несмотря на то, что типологически он – поэт и южанин, – с врагами Николаев умеет разговаривать как боец и офицер, явившийся с того самого мрачного Севера и в случае необходимости оставляющий всякую лирику в стороне. И эту, волевую и жёсткую сторону его щедрого дара повествователя, читатель тоже сумеет оценить.
Когда-то я сформулировал для себя, что на войну надо ехать не от горя, а от счастья. От переизбытка великой силы.
Евгений Николаев – ровно тот случай.