Дмитрий Филиппов стал едва ли не главным литературным голосом специальной военной операции.
Как-то всё в нём совпало: думающий, тактичный, взрослый, честный, русский. Судя по украшающим грудь боевым медалям – умелый, смелый сапёр и разведчик. Судя по текстам – совестливый, с поставленной речью и с крепкой писательской хваткой.
Филиппов ещё до СВО выпустил несколько книг, выступая в нескольких жанрах сразу: как прозаик, как автор документальных исследований о Великой Отечественной и как поэт.
До этой войны Филиппов участвовал ещё и во второй чеченской. На СВО же ушёл – с чиновничьей должности, добровольцем, хотя имел бронь.
При иных обстоятельствах он имел бы славу – всенародную: какой обладал, скажем, Александр Бестужев-Марлинский двести лет назад или Константин Симонов немногим менее ста лет назад.
Тиражи книг Филиппова пока далеки и от симоновских, и даже от марлинских – но я своими глазами видел, как он, незаявленный, вышел по просьбе ведущего на сцену во время музыкального концерта в огромном зале Театра Российской армии – и встретили его настоящими овациями, и зал поднялся.
Книги, к сожалению, читают не все, но прекрасные (действительно прекрасные, по гамбургскому счёту) стихи Филиппова ходят по сети, у них сотни тысяч прочтений, а в совокупности, наверное, миллионы.
Роман «Собиратели тишины» получил первый приз премии «Слово», претендующей на статус главной национальной литературной награды (при этом Филиппов обошёл Александра Проханова и Юрия Полякова, взявших, соответственно, второе и третье места).
Филиппов, говорю, уже мог бы получить статус «государственного писателя» этой войны – если б государство и его соответствующие министерства хоть на минуту задумались о том, что такой писатель стране нужен.
Впрочем, мы не об этом, – мы о литературе.
Роман был написан Филипповым стремительно – в коротких отпусках, и это, пожалуй, чувствуется: текст составлен из рассказов, скреплённых в основном за счёт единого главного героя (в котором без труда угадывается автор, сначала – чиновник, а затем – сапёр, имеющий позывной «Вожак», как и сам Филиппов). Ближе к финалу текста появляются несколько вставных военных новелл, к общему сюжету имеющих отношение опосредованное, но создающих, что называется, необходимый фон.
При некоторой формальной «разобранности» текста и явной спешке, в которой он был написан (Филиппов признаётся, что опасался не дожить до окончания работы), – роман мог, прямо скажем, не получиться.
Или, как минимум, восприниматься со скидкой на обстоятельства: мол, поймите сами – парень воюет, ему некогда, написал, как сумел.
Но роман – получился.
Филиппов вытянул его, как иной раз вытягиваются на фронте, казалось бы, нерешаемые боевые задачи: «на бровях», рывком, честным нахрапом, злым упрямством.
Всё там сцепилось, прижилось, проросло: мирная часть не перетягивает военную, динамика не теряется, персонажи – зримы, война подана профессионально, пафос – минимизирован, рефлексии скручены до возможного минимума (но они есть, потому что – неизбежны, и хорошо, что есть).
Иногда поражаешься, что прекрасный поэт Филиппов пишет прозу, столь скупо расходуя безусловно имеющиеся у него описательные средства: в тексте – минимум метафор и сложносочинённых предложений; автор чужд всякому украшательству.
Здесь он, вспоминая приведённые выше фамилии, к Симонову куда ближе, чем к Марлинскому.
В отличие от Симонова, здесь нет абсолютной ненависти к противнику. В отличие от Марлинского – нет его романтизации.
«– Кирюха, – начал Спрут, пока они сидели в роте и подгоняли снаряжение, – а ты знаешь, что в лесополке сидят пидоры?
– Знаю.
– А ты знаешь, что пидоры нас тоже называют пидорами?
– И это знаю.
– А почему так?
– Наверное, потому что они русские.
– Точно. Только пидоры».
Для озадаченных и оскорбившихся скажем сразу, что табуированной лексики в книге больше нет.
Зато есть концентрированная суть случившейся войны и целая галерея образов русских пацанов, мужиков, ушедших на неё и оставшихся там.
Не зная никого из них, вы, если хоть когда-то жили среди народа, узнаете каждого. А если не жили – узнаете, как они выглядят, чем дышат, о чём говорят.
Как воюют, наконец.
На самом деле, они такие же, как оставшиеся здесь, в тылу.
Просто они не остались здесь. Они остались там.
Филиппов, помимо боевых задач, выполнил ещё и писательскую, извечную: собрал и сохранил их имена. Даже если это – позывные.
«Мужчины обрастали позывными, словно натягивали на себя шкуру собственноручно убитого зверя. И этим зверем были они сами, они – прошлые, мирные, гражданские».