«Падать духом и малодушествовать пред подвигами случается от того, что душа заснула».

Преподобный Феодор Студит.

…- Беда, сотник! Татары через брод прут, князь детей боярских собирает — а твоей сотне к стене поспешать велит!

Впрочем, заполошно ворвавшийся в стрелецкий шатер посыльный застал сотника уже не спящим — а цепляющим перевязь с саблей на пояс. Гольтяева разбудили поднявшиеся у брода крики и лязг сшибающихся клинков… А стоило ему выйти наружу, как со стороны брода вдруг гулко ударили тюфяки помора!

Сражается товарищ! На помощь поспешить ему потребно…

— Сотня! За мной, к тыну!!!

Гольтяев не то, что пошел к броду — он побежал, уводя шумно топающих стрельцов за собой. Бегать стрельцам так-то не пристало, да сегодня вон оно как все сложилось… Дети боярские покуда мечутся по стоянке, призывая своих «послужильцев» (оружных слуг), да спешно седлают коней и готовятся к бою. А князь вон, собирает вокруг себя телохранителей-рынд; последние облечены в пластинчатые бахтерцы и шеломы, наручи. И немногие в конной русской рати они также имеют рослых, тяжелых коней для копийного напуска — тяжелого удара в копье! В отличие от большинства детей боярских, у коих копья встречаются редко, телохранители-рынды все как один вооружены пиками… А к рындам и князю стекаются и прочие дети боярские, уже собравшие боевых холопов и изготовившиеся к бою.

Совершенно ясно, что Шуйский желает собрать вокруг себя побольше всадников — и одним хорошим ударом опрокинуть татар, прорвавшихся за тын! Вырубить басурман, прижав их к береговому частоколу… И уже за спиной стрельцов послышался громогласный рев воеводы:

— Братцы! Для меня и рода моего честь биться с вами бок о бок! Биться за веру христианскую, за Русь нашу, за царя! Сдержим татар здесь, не дадим прорваться на наш берег! Себя не жалейте, врага бейте смело! Христос с нами!

— Христос с нами-и-и!!!

Хорошо говорит князь — воины отозвались на его клич со всех концов стоянки… Вот только Шуйскому нужно выиграть время на сбор — потому и посылает он стрельцов в сечу, подольше тын удержать. Но сколько «новиков» стрелецкой сотни Гольтяева уцелеет в этом бою⁈

Однако же такова правда брани смертной и холодный расчет воеводы — во время боя вынужденного подняться выше привязанностей, личных симпатий, жалости к подчиненным. Лучше пожертвовать сотней и выиграть бой, сберегая основные силы полка — чем потерпеть поражение, пропустив татар через брод… Иотеряв и стрельцов, и большую часть детей боярских! Нет, все по чести — и нечего пенять на несправедливость ратной службы.

Но вот сделать от себя все возможное, чтобы сберечь как можно больше своих людей и выиграть бой за стену — это сотника прямая обязанность!

…- Сто-о-о-ой!

Сергий затормозил ратников шагов за пятьдесят от тына — где уже грохнул очередной залп тюфяков… И практически одновременно с тем послышался гулкий, мощный удар в ворота. Ломают воротины, ироды!

В медленно рассеивающихся сумерках Гольтяев, впрочем, разглядел, что дети боярские покуда держат стену — в круговерти яростной сечи сцепившись со спешенными татарами, неудержимо накатывающими на тын. Разве что со стороны пушкарей ничего не видать — все дымом затянуло.

— Порох на полку…

Стрельцы принялись спешно готовить свои легкие пищали к бою под команды головы. Сергий уже видел, что некоторые московские приказы перевооружаются более тяжелыми и длинными пищалями, на манер европейских мушкетов — но хотя те более дальнобойны, в бою им требуется сошка. Однако же пусть легкие пищали (на манер аркебуз гишпанцев) и достают цель лишь на сто тридцать шагов — зато сейчас с ними куда проще подняться на стену! И немедля вступить в бой… Оценив обстановку за время отдачи команд, сотник обратился к своему первому десятнику:

— Матвей, смотри сюда… Воротины татары ломают чем-то тяжелым, долго створки не выстоят. Так что бери себе четыре десятка, и ставь их в стороне, по обе стороны от прохода — целят пускай в проем ворот. Как татары их сломают и полезут вперед, пусть бьют по очереди: сперва первый десяток, затем второй — их залпы с правой стороны. Затем третий, а после него четвертый — они палят слева. Разрядите пищали — и сразу на тын подымайтесь, мне твоя сабелька ой как пригодится!

Первый десятник хищно ощерился в ответ:

— Все сделаем, голова!

Гольтяев согласно кивнул — одновременно с тем легким, заученным движением выхватив из ножен кылыч… Лишь чуть изогнутую саблю с массивной, заточенной с двух сторон елманью. После чего сотник зычно прокричал новый приказ:

— Первые четыре десятка — остаются с Матвеем Ивановичем! Остальные — поднимаемся на тын и по готовности бьем по басурманам, столпившимся у ворот! Стрелять и перезаряжать — без команды, если худо придется, берите сабельки в руки… С Богом, братцы! Шибай!

Сотня тотчас отозвалась дружным стрелецким ясаком:

— Шиба-а-ай!!!

Клич ратников словно подтолкнул Гольтяева вперед — но сам сотник бросился на выручку помору. На участке стены, где встали пушкари, татары сумели потеснить детей боярских — и уже схватились с воями Даниила в ближнем бою… Набежав, сотник полоснул сзади по шее ворога — замахнувшегося кривым шамширом на сбитого наземь парня. Еще удар! Сбив плечом, с разбегу еще одного басурманина, Сергий скрестил саблю с третьим… Поймав лезвие татарского шамшира на собственный клинок, Гольтяев прихватил вооруженную кисть противника свободной рукой — и тотчас врезал лбом в переносицу ногайца! От души врезал — так, что хрустнуло; татарин взвыл и отшатнулся назад… А Сергий отпрянул влево, понимая, что уже не успевает.

Не успевает уйти от удара клинка, летящего справа…

Вот только и татарин не успел донести лезвие сабли до шеи стрельца — ибо рухнул, как подкошенный! Лишь холодно сверкнул в воздухе боек поморовой секиры, забрызганный кровью…

— Не зевай!

— Спасибо! — сдавленно выдохнул Гольтяев, невольно поразившись внешнему облику товарища, почерневшему с лица от пороховой гари… Также забрызганный чужой кровью пушкарский голова залит и собственной — из широко пореза на щеке обильно бежит кровь, да волосы слиплись на голове, закрыв свежий рубец; наверное, вскользь достали… Глаза Даниила страшно выпучены — ошалевший от сечи помор рубится так, будто в последний раз в жизни.

Впрочем, может статься, что так оно и есть…

— Вспомни сон вещий свой! Сдюжим!

Сергий как мог, приободрил товарища; но помор уже не успел ответить. Лихо угнувшись под летящий к голове клинок, пушкарь скользящим ударом навстречу подрубил ногу здоровенному татарину! Не иначе как туму, крымчаку с примесью славянской крови… Сотник же коротким уколом вогнал острие кылыча в живот очередного ворога — не ждавшего от уруса прямого выпада! Ногаец, страшно закричав, рухнул со стены в притоптанную траву…

— Ялла-а-а!

Гольтяев вновь бросился на выручку товарищу. Верткий и дико визжащий татарин словно бы зачаровал помора пляской легкого клинка… Но прежде, чем он дотянулся бы до пушкаря шамширом, Сергий обрушил елмань на ключицу ногая.

— Не зевай, братец…

Даниил только тяжело охнул в ответ. Может, и хотел что сказать — да тут стену вдруг натурально тряхнуло.

Удар!!!

В пылу сечи сотник уже не обращал внимания ни на выстрелы своих стрельцов, гремящих вразнобой — ни на участившиеся удары в ворота… Звуки боя для него слились в единый гул. Вокруг Гольтяева извергалась отчаянная брань и крики, яростно звенел, лязгал металл — это сабли встречались в смертельной пляске! Сергей лишь силился покрепче сжать рукоять кылыча — ощущая при этом, что последняя стала влажной и все норовит выскользнуть из ладони… А рядом обреченно отбивались уцелевшие еще люди помора — и немногие дети боярские.

Но в момент очередного удара в ворота все вокруг словно замерло.

А мгновением спустя створки их оглушительно треснули — словно пушка пальнула! И тотчас раздался оглушительный, торжествующий вопль басурман:

— АЛГА-А-А-А!!!

Не заметить его, не услышать было уже просто невозможно…

— Данила, разворачивай тюфяки — они через ворот попрут!

Помор только кивнул в ответ; Гольтяев же, оглядевшись по сторонам, хотел было крикнуть своим стрельцам, призывая к себе — но опередив его крик, хлопнул залп первого десятка.

Следом, практически без паузы, второго. Затем третьего, и четвертого… И вот тут-то Сергий набрал в легкие столько воздуха, сколько возможно — и заорал во всю мощь глотки, силясь перекричать звуки кипящей вокруг сечи:

— СТРЕЛЬЦЫ! КО МНЕ-Е-Е-Е!!!

Матвей успел отвести свои десятки к стене — покуда конные татары прорывались сквозь завал из тел павших сородичей в воротах. Впрочем, напор на стену покуда не ослабел — и рядом с сотником собралось едва ли пара десятков стрельцов.

— Ну, что, Сережа? — хрипло заметил Даниил. — Будем помирать?

— Да куда там! — криво ухмыльнулся Гольтяев. — Надо поганых побить, а там и до ста годков дожить. Вот потом можно и умирать…

— Это правильно… — глухо прохрипел помор, разворачивая второй тюфяк. Людей ему уже явно недостает… В тоже время сам Сергий не сколько крикнул, сколько прохрипел сорванным голосом:

— Порох на полку…

Спеша прорваться за стену, татары длинной, плотной колонной ломанулись вперед — рассеиваясь уже за стеной, ограждающей брод. Конные ногайцы практически целиком закрыли собой лагерь — и сотник с легким сожалением подумал, что стрельцам и пушкарям теперь жизни осталось на один залп. После чего ратники обратят на себя внимание конных лучников — и их просто забьют стрелами, покуда стрельцы и пушкари будут перезаряжаться… Ведь тын-то изнутри ратников уже не прикрывает!

Было немного жаль прожитой лишь в походах жизни, в коей так и не нашлось места домашнему, семейному уюту. Конечно, у видного собой стрельца были любушки — молодые вдовы привечают крепких и пригожих собой ратников, щедрых на подарки. Но вот так вот, по серьезному, чтобы посвататься и свадебку сыграть… Не пришлось как-то. То ли не встретил ту самую, то ли встретил, да вовремя сватов не заслал… Не успел, всецело поглощенный многолетними походами.

Да не тужил о том раньше сотник… А вот сейчас вдруг накатила тоска — что после него не останется уже родной крови, что детям его не увидеть света Божьего…

— Прикладывайся… Полку крой… Па-а-али!

— Огня подай!

Приказы стрелецкого сотника и пушкарского головы прогремели едва ли не разом — а по татарам, прорвавшимся за стену, жестко хлестнул каменный дроб да десятки свинцовых пуль! Новой команды стрельцам, однако, не последовало — предчувствуя страшное, Гольтяев лишь покрепче сжал рукоять сабли: вот, прилетит сейчас сквозь дым в грудь его стрела ногайская…

Но вместо этого сквозь дым послышался яростный рев княжеских рынд да детей боярских:

— УРА-А-А-АЗЬ!!!

— АЛГА-А-А-А…

Татары ответили на боевой клич русских ратников! Но тотчас страшно завопили ногаи, отчаянно завизжали лошади, гулко захрустели копейные древка… Тараня голову басурманской змеи, в копийных напуск бросились княжеские рынды; следом на сабельках с погаными схватились и дети боярские! И после того, как дым рассеялся, в заметно просветлевших сумерках сотнику предстала картина яростной конной сшибки.

А еще увидел Гольтяев, что и Коломенский полк поместной конницы Василия Ивановича Умного-Колычева также поспешает в сечу… Отчего сердце Сергия радостно взыграло:

— Сдюжим, братцы, сдюжим! Ломают наши силу татарскую!

И ведь действительно — покуда ратники Шуйского схлестнулись с ногаями грудь в грудь, коломенцы обошли татарскую змею справа… И ударили по крылу басурман, опрокинув их у самых ворот! Поместная конница обрушила на врага всю мощь русского духа, готового к битве… И словно раскат грома, раздался дружный рев воев — и зачалась кровавая пляска клинков!

На глазах сотника один из детей боярских с силой вогнал изогнутый клевец в бочину знатного татарского всадника, облаченного в крепкий панцирь. Но узкий граненый «клюв» без труда прошил кольчужные кольца — и татарин с воплем боли рухнул под копыта испуганно заржавшего коня, скакнувшего в сторону.

Другой же послужилец, облаченный лишь в армяк с ярко-красным подбоем, сразил своего противника стрелой — выпустив ее накоротке прямо в лицо ворога! Наконечник вонзился в глаз мгновенно умершего татарина, завалившегося спиной на конский круп…

Увы, проследить и далее за сшибкой конников не удалось; пешие татары, захлестнувшие было невысокий тын, хоть и сбавили напор — но не остановили атаки. Осознав это, опомнившийся сотник зычно выкрикнул:

— Стрельцы, по команде десятников — пищали к бою!

— Разворачивай тюфяки! — в тон товарищу взревел помор. Теперь, когда за стеной прорвавшихся татар давят дети боярские, нужно вновь бить по прущим к воротам басурманам… А между тем, дети боярские и стрельцы саблями, топорами — а порой и голыми руками сшибаются с басурманами поверху тына. Насмерть сшибаются…

И к сожалению, чем светлее становится небо, тем чаще летящие с брода стрелы находят свои жертвы…

Одна из них поразила стрельца подле самого сотника. В горло ударила, и помочь-то ничем невозможно… Стараясь не смотреть на хрипящего, бьющегося в агонии парня, Сергий забрал его пищаль. Обычно стрелецкие головы сами-то не стреляют — но теперь-то каждый воин на счету! Вот и Гольтяев принялся спешно дозаряжать пищаль, готовясь бить по ворогу… Спустя всего несколько ударов сердца пуля и пыж были утрамбованы шомоплом — а запаленный от огнива фитиль тлеет яркими искорками; приподнявшись над тыном, Гольтяев умастил ложе пищали между бревнами, нацелив ствол ее на колонну всадников, прущих по броду.

— Пали…

Сотник негромко отдал команду — самому себе, утопив до упора рычаг спуска; щелкнул замок, тлеющий фитиль запалил ярко вспыхнувший на полке порох… Впрочем, именно в этот миг Гольтяев зажмурился, чтобы вспышка не ослепила его — и не повредила глаза.

Выстрел!

В нос густо пахнуло дымом сгоревшего пороха — а разлепив глаза, Сергий уловил в дыму какое-то смутное движение… И по наитию вскинул пищаль перед собой — вовремя! Вражеский клинок высек искру, ударив по стволу — да с такой силой, что легкую аркебузу едва не вышибло из рук сотника…

— Смэрт урус!!!

Из рассеивающегося порохового дыма словно нечистый дух выскочил злобно скалящийся татарин, широко рубанувший саблей от себя! Но сотник не растерялся, пружинисто присел под удар, пропустив татарский клинок над головой… А распрямившись, перехватил пищаль за ствол — и с размаха врезал прикладом по голове басурманина, прикрытой лишь войлочной шапкой! Приклад от удара лопнул — но не выдержал и череп ногайца, безмолвно перевалившегося через тын…

Гулко ухнули дробом оба тюфяка — один за другим; у помора остался лишь один пальщик, спасенный сотником в самом начале боя. Но Даниил уже кричит:

— Заряжай!

И в руке пушкарского головы все еще сжата рукоять топора… Что мгновенно обрушилась на кисть карабкающегося вверх татарина, схватившегося за частокол.

И рука, и сам басурманин, сходу полетели вниз…

— Пали! — устало закричал и сотник, едва стоящий на ногах.

Когда уже все это кончится?

С обратной стороны тына, однако, сеча действительно подходит к концу. Смятые, рассеянные ударом коломенцев ногаи вырублены практически целиком — и теперь сеча кипит лишь у самых ворот. Узких ворот, в коих не разойтись и двум всадникам… Хотя татары все еще прут через брод — причем часть из них спешивается и также ползет на стену.

Заметив, однако, какое бедствие терпят ратники на стене, Шуйский приказал также спешиться и своим всадникам. Несколько десятков детей боярских разом поспешили к тыну — держа в руках бунчуки поверженных ногаев… Поднявшись же, они принялись призывно махать ими из-за частокола — словно басурмане уже захватили его! И с противоположного берега, да с самого брода послышался радостный вопль окрыленных увиденным татар:

— Ялла-а-а-а!

— Ага! Вот вам и «ялла»!

Молодой, крепкий ратник неожиданно швырнул за стену бунчук, за ним полетели и другие — десятками полетели… Заставив басурман, не вполне осознающих, что же происходит по ту сторону реки, замереть от невольного ужаса.

А потом по броду вновь ударил тюфяк. И еще один, следом — с задержкой всего в удар сердца…

И это стало последней каплей для ногаев. Вся масса всадников на реке невольно подалась назад, стиснутая напирающими в спину — и на степной берегу, наконец, ударили барабаны. Ногайские мурза дозволил своим нукерам выйти из боя… Но в свете первых лучей солнца, залившего реку и луга царственным багрянцем, в спину нукеров полетели стрелы детей боярских — и пули уцелевших в сече стрельцов!

— Погнали поганых прочь!

— Так вам и надо, басурмане!

— Знайте русскую силу!

Ратники на стене разразились радостными, торжествующими воплями. Но ни у сотника, ни у помора уже не осталось сил кричать; привалившись к тыну, оба они устало молчали — провожая глазами откатывающуюся назад, все еще многотысячную орду Теребердей-мурзы.

День ведь только-только начался…