«Ибо двоякая бывает война: одна происходит напрасно и несправедливо обижает, а другая защищает себя и других от неправедного вражеского нападения».

Святитель Димитрий Ростовский.

…- Бей по готовности!

Команда сотника обращена к «старым», опытным стрельцам с затинными пищалями. Последние палят редко — но каждый снаряд их гаковниц находит цель, калеча и убивая ворогов… На глазах Сергия один из татар буквально протаранил конём парня, коего Гольтяев заприметил еще утром. «Ратника» от удара о лошадиную грудь отшвырнуло в реку — а когда последний поднялся из воды, всадник в дорогой броне решил добить парнишку из лука.

Но неподалеку уже раздался громкий выстрел затинной пищали… И в тоже мгновение голову татарина, не успевшего пустить стрелу в цель, разнесло в клочья –словно гнилую тыкву! Парня же потащил в сторону от брода старший товарищ… Пара ударов сердца — и вот уже «старший товарищ» рухнул на песок с отсеченной головой.

Зато парнишка сумел удивить! Бросившись на татарина с голыми руками, он свалил его — и крепко так приложился по харе… До потери чувств! Да еще одного крымчака парень «приголубил» топором — и тотчас же бросился в быстрые воды Оки… Следом, увы, полетели стрелы — и Сергий с тяжким сердцем простился с ратником.

Теперь уже без всяких усмешек ратником — пролил ведь в сече вражью кровь!

Однако несколько мгновений спустя обескураженный сотник вдруг увидел всплывшего из воды парнишку, умело и совершенно особенно поплывшего вдоль берега, к зарослям камышей… Где-то рядом, если память не изменяла Гольтяеву, расположилась одна из немногочисленных казачьих сторож, схоронившихся на степном берегу Оки. Сегодня донцы как-то поздновато подали дымный сигнал о приближении татар… Наверняка сторожа чуть зевнула, слишком поздно разглядев степняков — а те быстро приблизились к казачкам. И те до поры не могли запалить костра, не выдав себя…

Вот и правильно, что побереглись. Ведь прежде всего, сторожи донцов должны предупредить защитников брода на случай внезапной ночной атаки!

Сотня уже вся целиком замерла у тына — а помор приготовился бить из тюфяков, покуда схороненных за частоколом. Но и стрельцы, и пушкари покуда молчат — по-хорошему, татар нужно подпустить на середину брода, чтобы как следует хлестнуть по ворогу свинцовым ливнем! Сейчас же начать палить — так ведь никуда не попадешь; слабовато прицельность у простых пищалей. Покуда до татар долетают лишь ядра гаковниц… А вот стрелы крымчаков перелетают реку — но враг бьет навесом, без всякой прицельности, а срезни их не имеют убойной мощи. Да, порез оставят и глаз могут выбить — но ведь не так-то просто попасть в стрельцов, вытянувшихся в тонкую нить за тыном!

По крайней мере, потерь в сотне покуда нет…

Сергий быстро оглянулся — подмога в лице детей боярских и прочих ратников уже выступила из лагеря. И как-то сразу пришла ободряющая мысль: «отобьемся». Татар вон, не так и много — тысячи две, три от силы. Не орда, а лишь сильный передовой отряд — ведущий разведку, да изгоном разоряющий рязанские веси, чьи жители не успели схорониться в лесах…

Впрочем, татары не стали ограничиваться перестрелкой с дюжиной стрельцов с гаковницами. Многие спешенные крымчаки уже полезли в воду — с целью расшатать и вырвать со дна брода деревянные колья надолбов. Последние врыты в зыбкий песок — и раскачать их, да вытащить с реки по силе и паре крепких мужиков… Но эта самая пара татар, первой двинувшаяся вперед, вдруг отчаянно завопила — практически разом! После чего крик одного басурманина оборвался с концами — когда речная гладь полностью скрыло тело рухнувшего в воду степняка, а течение стремительно потащило его за собой… Второй, правда, удержался кое-как на одной ноге, рванул назад — где его и подхватили.

Ага, тычет пальцем в воду. Видимо, напоролись на бревно с шипами…

Гольтяев мстительно усмехнулся — так вам, поганым, и надо! Сотник уже было подумал, что татары оставят брод и его защитников, отступят — но не тут-то было. Спешившимся передали несколько копий — и те двинулись вперед, аккуратно прощупывая ими дно… Вскоре татары уже спихнули в сторону первое бревно с шипами, а их товарищи принялись одно за другим вырывать колья надолбов.

— Разумные, басурмане…

Сотнику осталось только раздраженно стиснуть кулаки. Воеводы сами себя перехитрили! Стоило бы довести ряд надолбов лишь до середины брода — и тогда татарва сразу угодила бы под огонь сотни… А так только понапрасну погубили мужиков из посошной рати.

Да еще и лодки ворогу достались…

Впрочем, лодки — потеря невеликая, и сотник был тут неправ. Пусть не столь часто бьют из гаковниц старички его сотни — но и дюжина их снарядов неизменно находит свои цели… Счет убитых татар уже сравнялся с числом погибших мужиков-крестьян, набранных в войско поднимать стены да ставить надолбы. А то, может, уже и перегнал!

Да и покалеченных на шипастом бревне крымчаков не следует сбрасывать со счетов…

Совсем рядом отчаянно заржала лошадь — и Гольтяев, развернувшись на крик раненого животного, заворожено замер: к нему на полном ходу подлетел сам князь Иван Шуйский, воевода сторожевого полка! Рослый и крепкий телом, да облаченный в «зерцало» и остроконечный шелом, князь показался сотнику подлинным былинным богатырем — да и то, что он в одиночку рванул к тыну, не желая подставлять детей боярских под татарские стрелы, дорогого стоит… Ведь сейчас каждый его ратник заворожено следил за своим воеводой, ощущая смесь острого стыда и восхищения, и твердую готовность идти за ним до конца!

Ведь сам поскакал вперед, не рискуя жизнями воев или гонцов — желая лично разобраться в обстановке…

Правда, лошадь все же не сберег, хоть и вскинул над головой искусной выделки щит-тарч — да все одно срезень полоснул по крупу, заставив несчастное животное завизжать от боли. Однако князь железной рукой удержал скакуна, заставив животину подчиниться своей воле… И только поравнявшись с тыном, Иван Петрович спрыгнул из седла и сноровисто взобрался на земляной гребень — специально присыпанной к стене так, чтобы стрельцы могли палить из-за острога, вытянувшись в рост.

А вот татарам-то уже никак не перемахнуть вроде бы и невысокую с виду стенку, в действительности достигающую в высоту полтора человеческих роста… А с земляной насыпью в основании — так и все два!

— Ну что, сотник, орда прет⁈

Сергий коротко поклонился:

— Нет, княже. Не самый большой отряд, нашему полку в поле уступит. Но боюсь, надолбы до половины брода разберут, нехристи…

Воевода ответил после короткой паузы:

— Сам вижу… А почему только до половины брода? Нешто дальше не пустишь?

Князь с хитроватым прищуром посмотрел на сотника, словно дразня — но Гольтяев степенно ответил:

— Постараемся, княже. Если басурмане слабы духом, то побегут после первого же залпа… А если нет — то у нас еще пушки есть, да и пищали перезарядить не раз успеем.

Шуйский лишь задумчиво протянул:

— Ну, коли так, посмотрим…

Иван Петрович замер у стены рядом с сотником, внимательно наблюдая за тем, как татары медленно продвигаются вперед. Падающих сверху стрел он не особо боялся — впрочем, да и с чего бы? Даже без тарча над головой, шелом да зерцало даруют отличную защиту от падающих навесом стрел. Собственно говоря, сейчас даже стрелецкие кафтаны служат какой-никакой защитой от потерявших силу татарских срезней… Но когда басурмане пройдут брод наполовину, то смогут бить уже и сильнее, и точнее.

Понимая это, и не желая уступить противнику, сотник зычно воскликнул:

— Порох на полку!

Защелкали пороховые полки стрелецких пищалей, посыпался на них порох из натрусниц… Сергий гонял молодое пополнение не без результата: сейчас стрельцы его быстрыми, натасканными движениями принялись выполнять команды сотника с равной скоростью и сноровкой. «Заряжай» — и вот уже порох зарядца берендейки отправляется в ствол. Дружно застучали шомполы, трамбующие «огненное зелье» — а сотник уже кричит: «пулю клади»! И вот, сверху отправляется пуля — что также трамбуется шомполом. «Пыж клади» — и поверху пули в ствол забивается плотный кусок ткани…

С очередной командой Гольтяев, впрочем, торопиться не стал. Татары двигаются вперед не так, чтобы очень быстро — и в основном спешенными. Но мурза басурманский явно злится! Покуда пешие неспешно расчищают брод и вырывают колья со дна речного, лучники несут значительные потери — счет павших от выстрелов затинных пищалей перевалил уже за полторы сотни нукеров! И после каждого выстрела степняки испуганно посматривают друг на друга — да с ужасом пялятся на тех, кому не повезло попасть под ядро гаковницы… Хотя на страшно обезображенные тела тех, чья кровь летит от жутких ударов во все стороны, лучше вообще не смотреть.

Правильнее было бы отвести конников назад — но тогда защитники брода пойдут на вылазку и перебьют немногочисленных пешцев. Вот и выходит, что назад отступать нельзя — а стоять на месте больно тяжко. Не столь и велики на самом деле потери — но ведь каждый всадник думает, что следующее ядро прилетит точно в его голову или грудину! Так уже совсем скоро попятятся нукеры, побегут назад — три тысячи степняков от дюжины стрельцов-московитов… И потому мурза татарский сделал именно то, чего и ждал сотник: он послал на брод значительную часть своих нукеров — плотно утрамбованной колонной. Ведь если нельзя отступить назад или остаться на месте, то нужно идти вперед!

А там уже меткие степные лучники найдут стрелами московитов, так страшно палящих из затинных пищалей…

Выждав еще пару мгновений для верности, сотник бодро рявкнул:

— Фитиль пали!

А следом, спустя несколько мгновений:

— Фитиль в жагры крепи!

Все, осталось уже совсем немного до залпа…

Спешенные татары уже продвинулись чуть дальше середины брода, трясущимися от напряжения и страха руками раскачивая очередные колья… А вот конные, понукая словно бы чующих беду лошадей, приблизились на сто тридцать шагов — дальность точного стрелецкого залпа.

Одновременно с тем схоронились за частоколом и «старички» сотни, и воевода. Очень уж густо полетели стрелы — да и ядра к гаковницам практически все уж израсходованы… Но Гольтяев, едва присев на коленях, тотчас выпрямился, отчаянно ломая позабытый уже страх — и яростно закричал:

— Прикладывайся!

— Алга-а-а-а!!!

В единый миг стрельцы выпрямились в рост, укладывая пищали ложем в промежутки промеж заостренных кольев; но и с реки густо полетели стрелы, находя цели… По крайней мере, послышались отчаянные крики боли — однако самого Гольтяева Бог миловал.

— Полку крой… Пали-и-и!!!

Мощно, оглушительно громко ударил залп! Так, по крайней мере, показалось на стене, что густо заволокло дымом сгоревшего пороха. Князь невольно закашлялся, глубоко вдохнув гарь — а из-за темной завесы вдруг ударил пронзительный, леденящий кровь визг увечных людей и животных! Сотня ведь не только в лоб била, но и вдоль колонны с дальних концов тына — и десятки татар повалились в воду, сраженные пулями…

— За стеной спрятаться! Порох на полку!

У каждого стрельца на берендейке висит по двенадцать зарядцев; один израсходовали — но разрядить оставшиеся сотня вряд ли успеет. Это если татарва попрет вперед, не считаясь с потерями… Вряд ли, впрочем, это возможно — и сам Гольтяев тешил надежду, что крымчаки побегут, угодив под точный огонь стрельцов.

Собственно, так и случилось — ну практически… Большинство уцелевших после залпа ордынцев уже потянулись назад, в надежде вырваться из западни — но яростно орущий на них мурза остановил отступление, а его отборные нукеры преградили беглецам путь. Яростный визг татарина был отчетливо слышен даже у тына — и также развернувшиеся назад пешцы вновь потянулись к надолбам… Да и отряд конных лучников на броду пополнился новыми нукерами.

Князь с некоторой задумчивостью — и в тоже время легким удивлением протянул:

— Интересно, чем же таким страшным мурза пригрозился-то, а?

Сотник, несколько разумеющий татарскую речь, негромко ответил:

— Псами обозвал шелудивыми — да пригрозил всех, кто отступит, разорвать лошадьми.

Воевода едва не присвистнул:

— Вот как? И стерпели⁈ Выходит, что крут на расправу наш мурза, коль татары его идут на верную смерть…

Сотнику и воеводе вскоре вновь пришлось спрятать за стеной — обозленные крымчаки лишь усилили обстрел; один из срезней впился в землю ровно промеж Гольтяевым и Шуйским… Но на правом крыле уже послышалась зычная команда помора:

— Огонь подати!!!

Из бойниц подошвенного боя, до того скрытых деревянными створами, гулко ударили тюфяки — и в сторону брода полетел колотый камень… Еще страшнее завыли татары, и вновь подались назад уцелевшие! И вновь их остановил мурза, в яростном исступлении выехавший к самому броду… Солнце ослепительно сверкнуло на начищенных до блеска пластинах юшмана — да и шкура пардуса вместо попоны говорит о многом! Как и тонконогий арабский скакун — черный, как сама ночь…

Никто из защитников брода не мог знать, что одним из первых выстрелов они сразили младшего брата мурзы — горячего и охочего до боя воина, да не слишком разумного. Именно потому-то мурза и рассвирепел до последнего предела, остро возжелав русской крови! Однако Сотников вдруг ясно осознал, как добыть победу… Вспомнив счастливый выстрел, сразивший знатного татарина, и оглядевшись по сторонам, Сергий обратился к ближайшему «старичку»:

— Степан! У тебя хоть одно ядро к гаковнице осталось⁈

— Только одно и осталось, голова!

— Неси его сюда, вместе с пищалью… Сотня! Оружие приготовить к бою, но прежде моего выстрела не палить! Десятники, командуйте стрельцам…

Князь быстро понял, что затеял стрелецкий голова — но, бросив взгляд на тот берег, лишь с сомнением покачал головой: мало шансов на точный выстрел. И отдача у гаковницы сильная, и вообще… Ранее стрельцам просто везло — потому как татарва в кучу сбилась, и почитай каждое ядро находило свою цель. А прежде точные выстрелы их были скорее случайностью… И все же Шуйский негромко присовокупил:

— Коли попадешь, с меня золотой в два угорских.

— Постараюсь, княже…

Гольтяев уже сноровисто заряжал гаковницу своего стрельца. Шансов попасть из нее точно в цель… Немного, если быть честным. Но у Сергия были свои секреты меткой стрельбы — целился он по стволу пищали так, чтобы та образовала единую плоскость, направленную в цель. А с учетом ее сильной отдачи, он крепко занижал прицел — одновременно с тем как можно более плотно упирая приклад в плечо… Ну и палил всегда на выдохе, тщательно прицелившись — коли есть такая нужда.

Сейчас нужда была. И приподнявшись над тыном, Сергий замер на несколько отчаянно томительных мгновений — уже не обращая внимания на летящие навстречу стрелы! Вот только мурзу, как назло, закрыл собой кто-то из нукеров… Гольтяев невольно почуял, что удары отчаянно рвущегося в груди сердца ныне отдаются толчками по всему телу и даже в пальцах — и задержал дыхание, стараясь унять волнение.

Но ведь если долго не дышать, сердце начнет бить только сильнее…

Сергий подождал немного — но телохранитель все еще закрывал цель. Закусив губу от досады, Гольтяев уже готов был плюнуть на свой замысел… Но в тот самый миг, когда сотник начал пригибаться, хоронясь за тыном, мурза сам подался в сторону — и оказался открыт.

Ударом сердца спустя над тыном раздался одинокий выстрел гаковницы…

И тотчас над стеной послышались зычные команды десятников:

— Прикладывайся! Полку крой… Пали!!!

Во второй раз ударил слитный залп пищалей — и вновь ничего не разглядеть в темном облаке сгоревшего пороха… Вою увечных молодые ратники дивиться уже перестали; но вот когда рассеялось дымное облако, обескураженным стрельцам и воеводе вдруг предстали спины татар, спешно откатывающихся от берега.

Телохранители устремились назад, увозя тяжелого раненого и истекающего кровью мурзу прочь от брода — и вся масса татар покатилась вслед им. Ведь их уже не сдерживала ярость и жажда мщения павшего вождя…

— Попал! Ну, точно же, попал! Ну, ты и орел, сотник — как есть орел!

Воевода сграбастал Гольтяева в медвежьих объятьях — «обняв» сотника так крепко, что ребра последнего едва не треснули… Сергий едва не захрипел от натуги — но тут, наконец, князь разжал объятья:

— А ведь сдержал ты слово — обратил татар в бегство одной лишь своей сотней! Ну, пусть не только стрельцами, пушкари помогли… Неважно! Коли обещал я золотой в два угорских — так оно и будет!

Сергий лишь счастливо улыбался в ответ — думая о том, что сон помора ведь действительно вещим был…