…Я опустился на подстилку из поношенного, видавшего виды кафтана под затихающий уже грохот орудийных выстрелов. Отбились… Сейчас пушкари бьют ядрами уже вдогонку, в спину татарам — окончательно схлынувшим назад.

Ни янычары, ни степняцкие лучники не выдержали перестрелки с артиллеристами и казаками (и уцелевшими стрельцами!), засевшими в гуляй-городе. Но что самое удивительное — так это то, что наша конница несколько раз ходила на вылазку, атакуя отступающих татар и вытягивая разъяренных крымчаков на себя, под залпы со стен «табора»… Лишь сейчас, ближе к закату, грохот выстрелов стих — и изможденные пищальники, насквозь пропахшие пороховой гарью, потянулись к своим бивуакам.

Пить хочется страшно! Во рту и в горле стоит сухая горечь — но я позволяю себе лишь единственный, хотя и щедрый глоток воды из бурдюка — тщательно смочив губы и прополоскав рот.

Так чувство жажды притупляется значительно быстрее — и на более длительный срок…

Хотя ведь обидно! Когда стоял по пояс в речной воде, мог бы и похлебать водицы… Правда, в реку уже попали тела татар, коих мы покрошили в засаде в первый день — ну, а теперь водичка из Рожайки сродни биологическому оружию.

Сколько человеческой крови в нее попало, сколько тел оказалось в реке…

Мысли текут вяло, медленно; голова стала чугунной — а веки слипаются сами собой. Хорошо бы сейчас поспать… Вот только стопы, исколотые сухой травой и колючками, и разбитые от камни во время подъема на высоту, гудят страшно. Хотя ведь внимание на них я обратил только сейчас… Обмотки-онучи слетели где-то на половине пути — так что теперь я просто провел ладонью по огрубевшей коже, очищая ее от впившегося в ноги сора. Обмыться бы — да где на это взять воду?

Что удивительно, есть совсем не хочется. Хотя ведь с утра маковой росинки во рту не было… Но мысли о солонине и почерствевшем хлебе не вызывают ровным счетом никакого энтузиазма — а о каше сейчас и думать не хочется! Сил варить ее просто нет… Хотя и воды на нее также нет.

Лучше просто поспать…

Я уже закрыл глаза, готовый завалиться спиной на подстилку. Но из сонного оцепенения меня выдернули совершенно бесцеремонно — бросив под ноги потертые сапоги. В иное время я бы обрадовался обнове, но сейчас лишь устало поднял голову — и тут же поймал внимательный, изучающий такой взгляд сотника.

Ну, вот и все… Настал час расплаты. Знаю, меня сейчас будут распекать — и со стороны может показаться даже, что претензии Гольтяева вполне справедливы. Вот только… Вот только в известной мне истории, в битве при Молодях сгинули все стрелецкие приказы. Целиком сгинули! А судя по тому, какая мясорубка закрутилась у Рожайки утром — сегодня стрельцы и должны были сложить «буйны головы».

Но, не преувеличивая личных заслуг, я все же должен отметить — мне удалось стать тем самым камешком, что сбивает камень покрупнее. А уже тот тянет вперед еще несколько камней… В свою очередь последние устраивают уже настоящий обвал.

Вот так было и сегодня — мне удалось обратить на себя внимание головы, а Гольтяев увел за собой (точнее сказать, за мной) остатки нашей сотни… В свою очередь, за крепкой, хорошо организованной и спаянной группой стрельцов, к спасительной бреши в кольце окружения потянулись сперва отдельные ратники, а затем уже и десятки, и сотни…

А там и целые приказы (вернее сказать, их остатки) пошли на прорыв! И пусть наиболее мелкие, отставшие группы все равно сгинули на подъеме… Но прорвавшиеся из окружения стрельцы сбились в кучу, перезаряжаясь на ходу — и периодически огрызаясь болезненными для татар залпами. Так до стены гуляй-города мы дружной гурьбой и добрались — навскидку, не меньше трети стрельцов, вышедших утром за стены табора…

Следовательно, я все сделал правильно.

— Пищаль-то где оборонил?

Утеря оружия… Ну блин, классика!

— На берегу. Из дымки на меня выскочил турок с бердышом, вот я пищалью-то с испуга и закрылся… А после драки с османом искать ее времени уже не было — вот, я топор и подхватил.

Глупо, конечно. Шапку можно было водрузить и на пищаль — и что мне сдалась эта секира⁈ Впрочем, в тот миг я действовал скорее по наитию — и времени на поиск отлетевшего в сторону оружия и вправду не осталось…

Я ожидал, что сотник вот-вот заорет на меня, выпуская раздражение за минувший бой — но вместо этого Сергий со вздохом опустился на подстилку, умастившись рядом со мной. И голос его зазвучал вовсе не грозно — а как-то надломлено, устало-надтреснуто:

— Да-а-а-а… Я думал, что сегодня суждено мне живота лишиться. Жаркая была драка — я таких на своем веку и не припомню… Чтобы и с янычарами перестреливаться — и натиск умелых рубак грудь в грудь сдерживать, когда нас конные татары окружают! Из приказных голов только один в строю и остался — остальные кто ранен, а кто и вовсе сгинул.

Мне осталось лишь просто кивнуть головой. Хотя мое участие в сече у подножия холма ограничилось одной единственной схваткой с янычаром — но мне ее оказалось более, чем достаточно! А потом уже просто везло — я счастливо проскочил между очагами безжалостной рубки, указав стрельцам дорогу к «окну», что открылось в кольцо татарского окружения… Но между тем, от полусотни нашей хорошо, если половина стрельцов уцелела за время сечи.

Хорошо, если половина…

— Воевода Воротынский приказал всех уцелевших стрельцов свести в два приказа. Один под началом головы, Степана Васильевича… А второй мне отдали — не иначе как воевода Шуйский похлопотал.

Последние слова сотника прозвучали как-то без особой радости и энтузиазма — но я нашел в себе силы преодолеть нахлынувшую после боя апатию, и деланно-восторженно поздравить:

— Заслужено, голова! Таких как ты воевод еще поискать надо… С чистым сердцем о том говорю — любой иной на твоем месте послал бы меня, а ты прислушался.

Сотник машинально кивнул — невесело, однако, заметив:

— Не прислушался бы я к тебе, так наверняка бы все уж сгинули… Толковый ты парень, новик — умный, рассудительный, грамотный. Но я ведь тебя даже десятником поставить не могу — новика над стариками сотни? Ты еще команд-то сам толком не запомнил — а как будешь командовать?

Наверное, в иное время и при иных обстоятельствах я бы огорчился бы и обиделся — но сейчас лишь равнодушно махнул рукой:

— За то, что командовать лез — и что слово свое поперек твоему ставил, а мы не наказал… Что прислушался, наконец — за то и благодарю. А что десятником не поставил — так я не в обиде, все понимаю.

Гольтяев согласно покивал:

— Матвей Иванович пойдет на сотню, Гюргий — на десяток… И ты свой десяток еще получишь — коли мы здесь уцелеем! И когда к нам молодых ребят приведут, новиков неоперенных…

Я согласно покивал головой — предложение головы весьма привлекательно, но матерыми стрельцами я командовать не смогу. Просто не примут они новика своим десятником… Так что все справедливо.

— А еще второй голова, Степан Васильевич, успел со мной по душам погутарить.

Последние слова сотника (хотя какого сотника? теперь уже приказного головы, «полковника»!) прозвучали как-то несколько двусмысленно, с затаенной тревогой — и я решился уточнить:

— И о чем же вы говорили?

Только теперь Гольтяев посмотрел мне прямо в глаза — испытывающе так, требовательно:

— Да о придумках твоих гутарили, Микита. Именно про «улитку», что мы в бою использовали… Откуда же я ее взял, как придумал? Голова мужик верткий, хваткий — он наперед думает. Мы в «гуляй-городе» без воды заперты, и еды нам на пару дней осталось… Да вокруг нас вся татарская орда во главе с Девлет-Гиреем! А все же Степан Васильевич думает описать все, что увидел, в челобитной государю — подав ее от нас обоих, и предложив изучать «улитку» во всех стрелецких приказах.

— М-м-м… Так это же и хорошо? Пусть учат — много наших ратников этот прием спасет, много наших врагов погубит.

Сотник согласно покивал — да после негромко заметил:

— Так то оно так… Но про тебя я говорить ничего не стал — памятуя про семью Новгороде. Пришлось грех на душу взять, соврать, что мы «улитку» сами в сотне и придумали… Однако же Степан Васильевич сметлив — не больно он мне и поверил.

Ну, вот теперь мне уже более-менее понятно, куда клонит Гольтяев, и к чему затеял сей разговор… Сердце легонько уколола обида на командира — мол, присвоил себе мою задумки! Но ведь обидка эта ни разу не рациональна — Сергий действительно попытался меня прикрыть… Тем более, что челобитную государю разве что приказной голова подать и может — фигуру меньшего масштаба там вряд ли станут слушать.

— Вот оно значит, в чем дело… Тогда можно обставить все так: ты заинтересовался рейтарами — да поговорил с кем из немцев, кто разумеет нашу речь. Расспросил его в общих чертах, как на закатной стороне воюют… Все дело в том, что наши наемники — всадники в вороных кирасах — они ведь также должны использовать «караколь» в бою*. Ну вот… А после ты хорошенько покумекал — и нашелся, как повторить сей прием уже с пешими стрельцами своей сотни. Вот и получается, что ты вроде бы и не соврал, — ибо сам придумал, как стрельцов строить и ряды менять. А вроде бы и объяснение сие вполне сойдет за правду.

Гольтяев только головой покачал, словно бы даже восторженно выдав:

— Вот это ты смекалист, сын купеческий! Ну, стало быть, так все и расскажу…

Сергий засобирался было уже подняться на ноги — но тут меня словно осенило:

— Да ты обожди, приказный голова… Раз уж мы завели речь про челобитную — дозволь мне еще соображениями своими поделиться, да поведать, что я про рати гишпанские слышал?

Гольтяев с готовностью опустился на подстилку, деловито бросив:

— Говори.

— Ну, а что говорить, голова? Ты и сам все видел… Перво-наперво нужны нам мушкеты — те, что дальнобойнее наших пищалей. Степан Васильевич думает наперед, надеется выжить? Правильно делает, нужно верить в лучшее… Тогда давай и мы подумаем — хотя бы помечтаем! — о том, что татар с турками все же удастся побить. Тогда, стало быть, мушкеты янычар достанутся нам трофеями — вот ими бы нам и перевооружиться! А то столкнемся в бою со свеями иль немецкими наемниками на польской службе, а у тех мушкеты — против наших аркебуз… В смысле легких пищалей. Ведь тогда преимущество окажется на стороне врага.

Сергий согласно кивнул:

— Дело говоришь… Тогда и секиры турецкие себе возьмем? Подставкой под пищали османские? Мыслю я, что ими крепко рубать можно, взявшись обеими руками…

Я едва не сказал да — но потом задумался… Конечно, с точки зрения исторического развития бердыши стрельцам весьма кстати. Оружие считается универсальным — я где-то читал, что боек стрелецкого топора венчало удлиненное, едва ли не копейное навершие, которым можно колоть. Ну и понятно, что бердышом если раз попадешь — то противник уже точно не встанет!

Вон, хускарлы Гарольда Годвинсона буквально вырубали норманнских рыцарей из седел… Хотя, конечно, наши стрельцы — это уже никак не хускарлы, исторической преемственности никакой. Да и норманнские рыцари еще не знали таранного удара в копье, предпочитая колоть сверху, поравнявшись с противником — чего бы такого наглеца не срубить, коли в руках двуручный топор⁈

Но все это дела давно минувших дней…

Однако, если вдуматься — а точно ли стрельцам нужен именно бердыш? В плотном пехотном строю им можно рубить лишь сверху вниз, никакого широкого замаха — иначе своих же товарищей и зацепишь. Но разве уколоть в данном случае не быстрее? Быстрый, резкий, поставленный укол наверняка опередит рубящий удар, для которого еще и замах нужен… Вот, даже я сегодня опередил янычара собственным ударом!

И если мне память не изменяет, шведские мушкетеры пошли именно этим путем. Они также пользовались «вооруженными сошками» под мушкеты — но у этих самых сошек одно из перьев венчал копейный наконечник**.

Да и сама история показала — копейное острие, со временем трансформировавшееся в пехотный штык, стало настоящей «вундервафлей», воевавшей аж до Второй Мировой! И в годы Великой Отечественной жизни тысяч фашистов оборвали именно расчетливые, выверенные уколы граненых русских штыков… Это уже не говоря про восемнадцатое и девятнадцатое столетия — когда штыковые атаки русских солдат были притчей во языцех!

И не раз именно решительная штыковая атака приносила победу «суворовским богатырям» и ветеранам Отечественной войны 1812-го…

Тогда, может, вообще вспомнить про штык-багинет? Его перед рукопашной вставляли в ствол мушкета — хотя в бою им можно было пользоваться и в качестве короткого клинка… Собственно, широкое распространение штыков к мушкетам (ну, и рост численности огнестрельного оружия) привели к исчезновению тех же пикинеров как рода войск.

Хотя… Это я что-то перегнул. Французские кирасиры (вооруженные пистолетами и палашами), умудрились протаранить плотное пехотное построение и опрокинуть под Лейпцигом солдат, вооруженных ружьями со штыками. 1813 год — казалось бы, время кавалерийских таранов давно уже минуло! Но в тот день до ставки императора Александра I и его союзников французам оставалось не более восьмисот шагов… И русского монарха спасла лишь контратака казаков лейб-гвардии.

А Аустерлиц? Да, мы проиграли сражение — но как отличились тогда русские уланы, сумевшие одним ударом смять французскую кавалерию, опрокинуть пехоту и прорваться к вражеским батареям!*** Но к слову говоря, уланы-то как раз были вооружены пиками…

Между тем, кирасиры прекрасно существуют и сейчас, наравне с рейтарами — а Московскому царству, на секундочку, предстоит еще Смутное время! Ладно, быть может, мне и удастся что-то изменить — раз уж я сумел спасти стрельцов в сегодняшней рубке… Но, если мне память не изменяет, Речь Посполитая уже образовалась в единое государство. А значит, уже в самом скором времени стрельцам придется столкнуться с крылатыми польскими гусарами… Образцом элитной тяжелой кавалерии ударного типа — чьи таранные удары в «копье» не раз и не два опрокинут московские рати.

Особенно страшным и тяжелым будет поражение под Клушино в 1610 году — где хорошо обученная и, казалось бы, спаянная рать, подготовленная Михаилом Васильевичем Скопиным-Шуйским, проиграет битву польским гусарам… При совершенно бездарном командовании Дмитрия Шуйского, отравившего собственного племянника — но это так, к слову.

И ведь даже шведские наемники Якоба Делагарди будут ляхами биты…

Впрочем, Клушино есть далеко не единственное поражение, что мы потерпели именно из-за польской гусарии — просто оно самое громкое и масштабное. Ведь именно после Клушино, на секундочку, поляки вошли в Москву. Именно после Клушино по итогам пал так и не дождавшийся помощи Смоленск… И именно после Клушино — единственный раз в нашей истории! — русского царя пленили и вывезли в Польшу.

Где Василий Шуйский был вынужден раболепно гнуть спину перед польским королем…

«Прививка» против гусарии, впрочем, вполне себе существует. Залповый огонь стрельцов, пушечная картечь и полевые укрепления — это рецепт русской победы при Добрыничах. А Михаил Васильевич Скопин-Шуйский? Главная надежда Смуты и признанный военный гений, он неизменно громил ляхов, покуда был жив! И снова в «рецепте» активное использование полевых укреплений (всяких острожек и противоконных рогаток) — но также это и первые русские пикинеры, «стройная рать»… Да, историю Смуты я знаю не в пример лучше, чем историю Ливонской войны.

https://author.today/reader/231492/2076663

Так вот, Скопин-Шуйский сумел практически с нуля создать такой род войск, как русские пикинеры — причем в совершенно смешной и крайне сжатый срок всего-то в пару месяцев… Конечно, у него были шведские наемники в качестве инструкторов. Но ведь и я примерно понимаю, что нужно делать — и как это должно выглядеть.

В конце концов, пока Нарва под Московским царством — что мешает царю выписать еще одну партию этих самых наемников из немецких земель⁈ Рейтар же вон, как-то сумели нанять…

— Эй, новик — ты чего молчишь-то? О чем так глубоко задумался?

Сотник для верности толкнул меня в бок — и словно очнувшись от дремы, я поспешил добавить:

— Все верно! Топоры турецкие себе оставим… Но знаешь, о чем еще нужно написать в челобитной? Ежели мы в русском войске устроили стрелецкие приказы по образу и подобию немецких мушкетеров — так почему же нам не ввести и пикинеров? Против тяжелой польской конницы самое верное средство!

Гольтяев удивленно вскинул бровь:

— Погоди, погоди… А пикинеры эти — кто такие?

— Пикинеры? Пикинеры, голова — это копейщики. Но не с простыми короткими копьями вроде рогатин, как у наших казачков… Нет! У немцем копье длинной в два человеческих роста — и венчает его граненый, узкий наконечник. Такой наконечник как шила против кожи, пробивает любую броню… Держат пику обеими руками — и строятся пикинеры по меньше мере в три ряда. Зато с таким «ежом» никакие гусары не справятся — ни польские, ни литовские! Обязательно нужно об этом написать в челобитной — просто обязательно, голова… Поверь мне — раз уж поверил сегодня, то и сейчас поверь.

Гольтяев обескуражено покачал головой — но после хоть и неуверенно, однако все же согласно кивнул:

— Умом не понимаю… Но сердцем верю тебе, сын купца. Попробую тогда убедить и Степана Васильевича…

— Убеди, убеди, голова! Польза от того будет просто великая.

Сергий уже ничего не ответил, лишь дружески похлопал меня по плечу — после чего с трудом (также ведь устал, как собака!) поднялся с подстилки. А я наконец-то завалился на нее спиной… Поймав себя на совершенно счастливой мысли, что все не зря.

* На самом деле рейтары впервые применили «караколь» в бою еще в декабре 1562-го года — в сражении под Дрё во Франции, в ходе войн католиков и гугенотов.

** Речь идет о так называемом «шведском пере», что впервые появилось не в Швеции — а у солдат Морица Оранского в ходе войны в Нидерландах.

***Вот только стоит отметить, что Уланский Цесаревича полк опрокинул ТРИ линии французской кавалерии — и прорвались к вражеским батареям гвардейцы через залпы картечи, бьющей буквально в упор…