Звал меня на удивление молодой пацан — лет шестнадцать на вид. Тощий, с длинной шеей, в гимнастёрке на размер больше, и эта гимнастёрка висела на нём, как на вешалке. Он соскочил в окоп прямо ко мне, и от резкого движения у меня снова поплыло в голове.

— Васька, ты че стоишь? Гарик сказал, тебе плохо. Тебе же в санчасть надо! Пошли, старшина распорядился.

— Наверно надо, — согласился я.

Спорить не было ни сил, ни смысла. Санчасть — это медицинский осмотр. Медицинский осмотр — это когда лежишь на спине, не двигаешься и слушаешь, как незнакомые люди обсуждают непонятные вещи. Непонятные, но важные настолько, что дальше как будто и некуда. Это меня устраивало. Мне нужно было время, чтобы осмотреться и подумать, и ничего лучше носилок для этого было не придумать.

— Идти можешь?

— Попробую.

Пацан подставил мне плечо. Я положил руку — осторожно, не наваливаясь. Он был тощий, но жилистый, и держал крепко. От него пахло махоркой. Не курил бы ты, вредно очень, но я тебе не отец, а поклажа.

Мы пошли по окопу.

Окоп вилял, и идти было неудобно. Я переставлял ноги аккуратно, прислушиваясь к голове — не закружится ли. Голова держалась. Вроде невелика разница в возрасте между старым и новым телами, но это как будто было готово прощать больше.

— Странно идешь как-то, — заметил пацан через несколько шагов.

— Как? — спросил я.

— Как-то… — он замялся. — Не так. Блин, че это я — тебя же контузило.

Я молча шёл дальше.

Я молчал и шел. Контузия — это очень удобно.

Окоп закончился неглубоким ходом сообщения. Последний вывел нас к небольшой ложбине в тылу позиции. В ложбине стояли две подводы. У подвод курили двое, один в помятой, потемневшей от пота форме, другой — в белом халате поверх рубахи. Санитар.

— Этого вот, Сидорина, контузило! — крикнул и помахал свободной рукой мой провожатый.

Санитар смерил нас равнодушным взглядом. Профессиональная деформация.

— Сам идет — это хорошо. Давай сюда лезь, — указал на подводу.

Паренек помог, и я стал соседом кого-то накрытого шинелью и тяжело дышащего. Места хватает — хорошо, раненного двигать не придется. Я сел у бортика и посмотрел на лошадь. Плохо ей — кости через рыжую шкуру проступают.

Выбросив окурок, санитар полез на подводу, отдав команду пропотевшему вознице:

— Поехали.

Подвода тронулась.

Я оглянулся на провожатого. Он стоял у края ложбины и махал рукой. Так, как машут младшие братья, когда не уверены, увидят ли тебя ещё, но стараются не расстраиваться раньше времени. Ощутив внезапный порыв, я спросил:

— Тебя как звать?

Удивившись, он ответил:

— Ты че? Шурка же! Тебя совсем приложило?

— Совсем! — подтвердил я.

Он рассмеялся — резко, по-мальчишески — и помахал ещё раз. Подвода повернула за пригорок. Шурка пропал. Вознице с санитаром не было до меня дела, раненому — тем более, поэтому я как бы остался один. Можно подумать.

Подвода тряслась по сухой земле. Колёса скрипели. Я сидел у бортика и смотрел. Небо было всё то же — синее, без единого облачка. Высоко прошли две точки, я их сначала принял за птиц, потом понял — самолёты. Шли парой, с запада на восток. На таком расстоянии силуэт было не опознать, но, полагаю, не наши — в начале войны Люфтваффе в воздухе доминировали так, что я пожалел, что со мной не перенесся «Панцирь» с бесконечным боезапасом.

Ладно, о важном надо думать. Итак!

Я теперь рядовой Сидорин Василий Кузьмич, девятнадцать лет отроду. Тело контужено, движения нечеткие, но на первый взгляд я здоров и неплохо сложен — руки жилистые, привыкли работать. Не так, как привык я, но это поправимо. Из инвентаря — гимнастерка, каска и книжка красноармейца в нагрудном кармане. Оружие? В окопе оружие, и это — косяк. Возможно, простят в честь контузии, но посеять оружие — худшее, что может сделать боец.

Теперь — о том, что происходит и будет происходить в будущем.

Я — в Чапаевской дивизии. Тридцать первый Пугачёвский имени Фурманова стрелковый полк. Под Одессой. Сорок первый год, лето — судя по жаре, по тому, что степь жёлтая, по тому, что обстрелы уже идут, но город ещё не оставлен. Значит, август или сентябрь, скорее август. Хейнкель в небе говорил мне о том же — немецкая авиация ещё ходит над этими полями свободно, без сопротивления, и значит, боёв за Одессу осталось до эвакуации недели и месяцы, а не дни.

Что я знаю про оборону Одессы?

Я полез в память, но память была дырявая. Помню, что воевать придется в основном с румынами. Помнил, что осада будет долгая. Помнил, что Севастополь держался дольше, до сорок второго. Помнил, что Чапаевская в Севастополе погибла.

Погибать я не хочу, и мне не стыдно в этом признаться. Я не героя контракт подписывал, а обычный. Я на войну шел работать, и работал хорошо, на совесть. Не против продолжить здесь. Контракт был с другой формой Родины, но — был, и я не помню, чтобы увольнялся в запас. Но героически умирать… Не моё. Варианта у меня два. Первый — хитрожопый: сделать так, чтобы меня естественным образом перевели из Чапаевской в другую. Вариант второй, кажущийся настолько правильным, что я даже морщусь — остаться в Чапаевской, выжить, и сделать так, чтобы выжил не только я.

Это была первая стратегическая мысль за два часа. Я её отметил мысленной галочкой. Стратегия должна быть, иначе любая тактика бессмысленна.

Дальше я подумал конечно же про спецслужбы. Сидорин детдомовский — это отлично. Воспитатели детского дома и друзья, если их зачем-то решат опросить особисты, расскажут про другого Сидорина. Того, который жил мирной жизнью и рос на их глазах. В рамках разумного перемены можно объяснять войной и контузией. Нормально. Так, что во мне есть такого, чего не может иметь оригинальный Сидорин? Опыт жизни в капитализме сидения в интернете — само собой, но речь не о них. Английский знаю неплохо. Здесь он бесполезен, поэтому знание прячем подальше и не достаем.

Проблема таким образом только с сослуживцами. Гарик. Шурка. Какой-то раненный Рубцов — кстати, не он ли со мной едет? Старшина еще есть, однажды придется столкнуться. Ну и выше — комвзвода, ротный и так далее. Ах да, ПОЛИТРУК!

Мысль о политруке заставила меня запоздало поблагодарить Леху из прошлой жизни — он о своем коммунизме нам все уши прожужжал, и я в этом времени вполне могу прослыть отличником политической подготовки.

В новом коллективе мне предстояло быть тем, кого только что контузило, кто многое забыл, кто учится заново. Это удобная маска. Под этой маской можно прятать всё незнание столько, сколько получится.

Я начал прокручивать в голове, что в первую очередь нужно вспомнить.

Имена. Лица. Звания. Кто кому подчиняется. Где взвод стоит. Где рота. Где полк. Какая обстановка на нашем участке. Какие задачи. Кто командир отделения, кто командир взвода. Старшина и политрук. Внезапно — САМАЯ ГЛАВНАЯ МЫСЛЬ: ни в коем случае не привлекать внимания особистов. Светиться — очень осторожно. Инициативу проявлять только там, где без этого никак. В беседы вступать «вторым номером» и тем более не толкать больших геополитических лекций с высоты (или из ямы, тут кому что ближе) XXI века — для этого здесь политрук и существует.

Подвода ехала уже минут двадцать. Лошадь устала, шла шагом. Возчик иногда чмокал и хлопал её вожжой по крупу, но без усердия. Раненый под шинелью застонал и затих. Я повернул голову — посмотреть на него. Из-под шинели торчал рукав, а из рукава — кисть. Кисть была серо-белая, и пальцы были согнуты не по-живому.

— Товарищ санитар! — окликнул я.

Обернувшись, он с тихим, как будто машинальным, матом запрыгнул в «кузов», снял с раненного шинель. «Посекло» знатно — вместо левой руки сплошное месиво, кое-как перетянутое жгутом. Санитар начал делать непрямой массаж сердца, а я со своими курсами первой экстренной помощи совсем не мог помочь. Странно — мне как личности эта сцена неприятна, не более, а вот тело реагирует по-другому.

Сидорин еще не привык к такому.

Привыкнет.

* * *

Деревня встретила нас белеными домиками с соломенными крышами, пыльными вишнями за заборами палисадников, лаем редких собак, лениво дремлющими на клонящемся к закату солнышке котами и почти полным отсутствием мужиков призывного возраста. В огородах копались старушки и старики, на боковой улочке дети уничтожали палками едва успевшую вырасти крапиву. Почти мирная жизнь. Что с ней будет, когда придут немцы?

Подвода остановилась у забора самой большой хаты в центре деревни. На воротах висела прибитая гвоздями белая простыня с красным крестом. Рядом стояли две подводы, такие же, как наша, и ещё одна телега с бортами повыше. От неё пахло так, что я сразу понял, для чего она.

Санитар спрыгнул, постучал в ворота.

— Сидорин, иди сам, — кивнул он мне.

Не став оглядываться на тело Рубцова, я аккуратно, чтобы не «расплескать» продолжающую гудеть голову, спустился на потрескавшуюся грунтовку.

— Помочь? — для проформы спросил санитар.

— Не, — отказался я. — Куда?

— Контуженный, — вздохнул он. — Иди, мимо не пройдешь.

Он запрыгнул на подводу и наклонился к ногам Рубцова, а я вошел во двор и аккуратно, держась за перила, преодолел три ступеньки крыльца.

Внутри хаты пахло хлоркой, кровью, тленом и кипячёным бельём. Свет шёл из двух лишенных занавесок окон, прямой, желтоватый. Стены белёные, потолок низкий. В дальнем конце — пара коек, одна — свободна. Посередине — стол с голым по пояс бойцом, которому зашивали большую, рваную рану на правой нижней стороне ребер. У изголовья стоял старик-санитар, тихонько молился на икону в углу хаты и время от времени придерживал, где надо.

Рану зашивала стоящая ко мне спиной женщина в белом халате с красными от крови рукавами по самые запястья и с собранными в пучок на затылке черными волосами.

— Че те? — не оборачиваясь спросила она.

— Не срочно, — ответил я.

— Жди, — велела она.

Справа от прохода стояла табуретка, и я на нее аккуратно сел.

Душно. Со стола капало. Боец, дородный дядька лет сорока на вид, мужественно терпел, закусив щепку и почти не стонал. Доктор работала молча, быстро, без лишних движений. Шов, еще один. Тело просило отвернуться, но я смотрел. Нужно привыкать.

Доктор бросила окровавленные инструменты в лязгнувшую каретку, и они с санитаром промыли рану. Стоны усилились, достигли уровня «приглушенный вой» на моменте, когда бойцу пришлось сесть и поднять руки, дав доктору возможность наложить повязку, и почти стихли в момент, когда дед помог бойцу дойти до койки.

— Спирту, — попросил он, когда лег и выплюнул щепку.

— Терпи, — отмахнулся санитар.

Доктор тем временем направилась к умывальнику и посмотрела на меня:

— Ну?

Лет двадцать пять. Покрытое потом лицо с высокими скулами и узким ртом. Под глазами — синяки. Волосы прилипли к шее. Глаза — светло-карие и злые. Не на меня — глобально.

— Контузия. Гудит. Не помню ниче, — изложил я. — Сидорин Вася.

— Зубкова, — буркнула она, смывая с рук кровь. — Уши слышат — уже хорошо. Сильно гудит?

— Слабее, чем было, но все равно громко.

— Думать можешь — хорошо, — оценила она. — Тошнит?

— Немного, если двигаюсь.

— Двоится?

— Нет.

Вытерев руки когда-то белым, а теперь — розовым вафельным полотенцем, она пошла ко мне, на ходу достав из кармана маленький фонарик.

А че, в сорок первом уже существуют?

— Сюда смотри, — велела она.

Посветив меня в глаза и заставив поводить ими за фонариком, она решила:

— Нормально. В сарае заночуй. Утром придешь.

— Спасибо, доктор, — поблагодарил я встал.

Медленно спускаясь с крыльца, я был доволен. Можно целые сутки спокойно лежать и думать. Обойдя хату, я нашел старый, покосившийся, сколоченный из смолистого горбыля сарай. Внутри, кроме устланного соломой пола, ничего нет. Через аккуратно прополотые грядки, метрах в десяти — сортир. Этот выстроен из нормальных досок и даже побелен. Уважаю.

Около угла хаты стояла бадья с водой. Рядом — тазик, и я им воспользовался, чтобы не поганить общую воду. Умылся, не постеснявшись раздеться. Заодно осмотрел себя. Худоват, но крепок. На правом плече — длинный, старый шрам. На левом — след прививки от оспы.

Подумав, заглянул в окно и попросил у деда-санитара что-нибудь переодеться. Он выдал мне комплект нижнего белья и старое лоскутное одеяло — на ночь укрыться. Поблагодарив и переодевшись, я постирал гимнастерку и прошлое исподнее — выглянувший дед молча подарил мне крохотный обмылок — повесил сушиться и с чувством хорошо выполненного дела улегся на сено, постелив одеяло. Позволив себе с минуту повздыхать об оставшемся в прошлой жизни спальнике, я прикрыл глаза и начал наводить в голове порядок.

Первое: нужно запомнить тех, кого я уже знаю. Гарик Арутюнян — из Еревана, в окопе со мной, выкопал. Если не друг, то товарищ. Шурка — пацан, лет шестнадцать-семнадцать, тощий, длинная шея, гимнастёрка на размер больше. Зовёт меня Васькой, значит, мы знакомы. Скорее всего, мы из одного отделения или из одного взвода. Рубцов… Рубцова можно не запоминать. Зубкова — доктор. Дед-санитар — хороший.

Второе — на всякий случай напомню себе «не отсвечивать». Конкретизируем: не проявлять навыки, которых у Васьки Сидорина быть не может. Не строить умных построений по тактике. Не разбираться в технике лучше, чем «вон сверху летает Хейнкель». Не проявлять инициативы больше необходимого. Не лезть, куда не просят.

Это — чего не делать. А что делать? Вот что: работать как можно лучше. Не пытаться «изменить историю» — как ее вообще один красноармеец изменить может? Правильно — никак. Стратегия поведения — постепенно проявлять себя в том, что не вызывает подозрений: меткая стрельба — сошло бы за дар, физическая выносливость — за деревенскую. Тактическое чутьё — нет. Это уже подозрительно. Будет сильно надо — развернусь в полную силу, но пока как будто не надо.

Дальше — учить язык. Прежде всего свой родной русский — сейчас у него немного другая форма, с другими крылатыми фразами, оборотами и ритмом. К счастью — не настолько «другими», чтобы мешать мне понимать окружающих, а им — меня.

Еще: учиться, блин, жить. Портянки я наматывать умею, трехлинейку разобрать — обслужить — собрать смогу, а стрелять — тем более. Мыться-стираться в любых условиях умею — вон, деду уже показал.

Дальше…

Дальше я не смог ничего придумать. Солнце почти зашло, глаза слипались, тихое гудение в голове стало даже уютным. Спать.

* * *

Мне снилось Работино. Хата, плитка, чайник. Кефир, заколдовывающий пауэрбанк. Тихий с Лёхой в углу. Серп и молот на телевизоре. Я стоял у окна и смотрел в темноту. Я знал, что сейчас спрошу про термуху, Лёха что-то ответит, а я не услышу. Я знал, что произойдёт. Я хотел сказать что-нибудь ещё — что-то важное, что не успел, но губы меня не слушались:

— Лёх, у тебя термухи лишней нету? Моя — насмерть.

Лёха что-то ответил. Я не расслышал.

Когда я открыл глаза, стояла ночь. В щелях крыши сарая — яркое звездное небо. Кто-то хлопнул дверью сортира, а я не сразу понял, где нахожусь. Вспомнил. В груди опустился камень. Я-то почему-то живой, вот здесь, а мужики? А может только меня накрыло, а они попили чаю за меня? Не знаю. Не важно. Где-то далеко на западе гудела артиллерия, и я понял, что только на западе — голова прошла.

Закрыв глаза, я повернулся к артиллерии спиной и уснул снова.