Серов нашёл меня прямо в нашей землянке. Я не ждал — думал все, не будет пока больше вылазок, потому что скоро отступление. Всем оно уже очевидно — бойцы ходят насупленные, бурчат, уничтожают запасы махорки и подолгу смотрят на запад. Грустно и мне. Глупо — с самого начала знал, что уйти придется, но все равно зачем-то надеялся.

Не нужно знать будущее, чтобы увидеть знаки: старшина аккуратно упаковывает матчасть, связисты мельтешат туда-сюда, Кравченко как будто даже бросил спать — ходит с вот такенными мешками под глазами, раздраженный и огрызающийся на всех. Взводные кучкуются своим узким кругом, о чем-то шепчутся, а политрук на днях рассказывал нам про войну с Наполеоном вместо привычных сводок и рассказов о неизбежной победе пролетариата во всем мире.

Армия — на каждом шагу секретность, но при этом все всё знают.

— Сидорин, — позвал Серов.

Я спрыгнул с нар:

— Я.

— За мной, — велел он.

Далеко отводить не стал:

— Завтра ночью со мной. По делу.

— В разведку?

— Нет. На диверсию.

Я моргнул.

— Есть.

— В восемнадцать ноль-ноль у меня. Сегодня — готовься. Завтра весь день — отдых. Свободен.

Он ушел, а я вернулся в землянку. Диверсия — это полезно, а легкая тряска перед ней — неизбежность. Уйдет, как только начнется дело.

Калюжный, сидевший у входа на ящике, посмотрел на меня:

— Ну шо?

— Послезавтра до соседей пойду, — ответил я.

— А шо мене не зовут?

— Так море далеко, — развел я руками.

В восемнадцать я был у Серова. Кроме него — Прохоров и Журавлёв. Кстати, как там дед-Огурцов?

— Степан Кузьмич? — спросил я.

— В тылу. Нога заживает медленно. Дед старый, кости плохо срастаются, — Серов разложил карту. — Да и не нужен — через нейтралку идем, там что с проводником, что без… — он махнул рукой и начал инструктаж. — Идём через нашу передовую, с той стороны, где рощица сосновая. До их позиций — семьсот метров.

— Что взрываем?

— Минометный склад. Километра полтора от их передовой, в овраге. Видимо, основной запас на наш сектор. Если успеем подорвать — им работать по нам будет нечем недели две. А нам как раз эти недели нужны.

Я не стал спрашивать, зачем нам эти недели. И так понимал — даже не знанием о том, что отступление неизбежно, а самым важным для службы местом.

— Состав. Я — старший. Прохоров — на огневом прикрытии. ППШ возьмешь, у нас есть один. Журавлёв — на тихой работе, часовых снимать. Ты — на закладке тола. Обучен?

Умею, но…

— Никак нет, товарищ лейтенант.

— Не всемогущая контузия-то, а? — Серов чуть улыбнулся. — Покажу сегодня. Тол с детонатором, бикфордов шнур, поджигаем спичкой. Шнур — три минуты горения, потом — взрыв. Заложишь, поджигаешь, уходишь. До склада — не больше восьмидесяти метров на отход к моменту взрыва.

— Восемьдесят метров за три минуты?

— На животе, тихо. Не бегом. Иначе услышат и догонят.

— Понял.

— Снаряжение — как тогда. Тол — мне, шнуры и спички — тебе.

— Своих нету, — признался я.

— Выдам, — отмахнулся Серов. — Выход — завтра в двадцать два. Сбор у моей землянки. Не опаздывать.

* * *

Ночь была подходящая — луна за тучами, ветер с запада без передышки шелестел кустарником, создавая природную маскировку. Холод собачий — я в шинели и в перчатках, и всё равно пальцы коченеют.

Мы вышли в двадцать два. Через нашу передовую часовой пропустил молча — Серов кивнул, он кивнул. Дальше — в сосновую рощу, через рощу — к их позициям. Шли как всегда: Серов первым, Журавлёв вторым, я третьим, Прохоров с ППШ замыкал.

К часу ночи мы перевалили через гряду и оказались в виду их передовой.

Серов поднял руку — лечь. Мы залегли в кустарнике.

Передовая в этом секторе у врага не сплошная — редкая цепочка секретов и одна блиндажная позиция метров на сто. Между секретами — пустоты. Серов изучал в бинокль — искал самый удобный проход.

Через минут двадцать показал жестом: налево, через ложбину. Мы поползли. Часовых было двое в первом секрете — в двадцати метрах от нашего пути. Журавлёв пополз направо, к ним, я остался с Серовым. Прохоров — сзади, с ППШ.

Я смотрел, как Журавлёв растворяется в траве.

Через три минуты — короткий, сразу оборвавшийся вскрик в кустах. Потом тишина.

Журавлёв вернулся.

— Двое. Снято.

— Хорошо.

Мы поползли мимо секрета. Я заглянул — двое румын лежали в окопчике, один — на дне, второй — привалившись к стенке. Оба — с перерезанными горлами. Журавлёв работал чисто.

Как-то машинально я достал Ф-1, выдернул чеку до половины — так, чтобы скоба ещё держала, но малейшее движение — и вылетит. Подсунул под тело того, что у стенки. Положил так, чтобы тело придавливало скобу. Если кто-то будет переворачивать труп — граната сработает.

Серов на меня смотрел. Не помешал.

— Зачем?

— На всякий случай. Если найдут до взрыва — задержит на минуту-две.

— Хитро.

— Так точно.

Прохоров рядом тихо хмыкнул — одобрительно. Журавлёв тоже посмотрел внимательно.

— Двинули, — велел Серов.

Дальше — ползком, через нейтралку их тыла. Километр с лишним. Шли долго, медленно, осторожно. Серов знал направление по компасу, я подстраховывал. В пути миновали ещё один секрет — его мы обошли, не трогая.

К двум ночи мы добрались до оврага.

Овраг был неглубокий, заросший кустарником. На дне — две большие палатки, ещё какие-то ящики, прикрытые брезентом, грузовая телега с ослом. Видимо, ослика держали для подвоза ящиков с дальних позиций. И — штабель ящиков, аккуратно сложенный у дальней стенки оврага. Это и был склад.

Двое часовых ходили взад-вперёд по верху оврага. Третьего было не видно, но через брезент просвечивало пламя керосинки. Я и Серов смотрели в бинокли.

— Часовые меняются примерно каждые два часа, — тихо сказал Серов. — Они на середине смены. До смены — час. Войдём в овраг с тыла, у штабеля, заложим тол, выйдем тем же путём. Если тот, кто в палатке, шум поднимет, нужно будет сработать быстро. Журавлев, часовые — на тебе.

Мы разделились: Журавлёв ушуршал, Прохоров с ППШ — в центр, на случай если что пойдёт не так. Я и Серов — в обход оврага, к штабелю. Спускаться в овраг по темноте — это как ни странно хуже, чем подниматься, потому что легко ошибиться и нашуметь. Например — волной тронутых камешков. Повезло — ни я, ни Серов не нашумели и благополучно спустились.

У штабеля Серов снял мешок. Внутри — три бруска тола, как мыло, в пергаментной бумаге. Жёлтое. С каждым — детонатор, медный, с двумя ножками. И моток шнура — чёрного, как верёвка, гибкого. Учения проведены заранее, а из палатки потянуло табаком — сидящий там румын шума не услышал.

Мы работали. Один брусок — в нижний ряд штабеля, между ящиками. Второй — в средний. Третий — на самом верху, у дальней стороны. Шнуры от трёх брусков я свёл в одну точку, метрах в трёх от штабеля — в траве. Серов проверил каждый узел. Кивнул.

— Поджигаем здесь. Все три шнура одновременно. Длины шнура — метра по три. Три минуты горения. Запоминай — три минуты.

— Запомнил.

Я достал спички — те, что Серов мне выдал перед выходом. Серов смотрел. И в этот момент — сверху, со стороны секрета, который мы прошли, — хлопок. Не выстрел. Граната.

Мне хватило доли секунды, чтобы понять — это моя растяжка. Очень глупая, как выяснилось, растяжка — мы еще здесь, еще даже шнур не подожгли, а главное преимущество — тишину — я своими руками отправил в отставку. Можно переложить ответственность на Серова, но он же из 41-го года.

— Поджигай! — поторопил Серов

Выбросил лишнее из головы — потом уроки из случившегося вынесу — я чиркнул спичкой. Все три шнура зашипели одновременно. Огонь побежал к штабелю.

— Уходим!

Мы рванули вверх по склону оврага. Где-то уже была стрельба. Одиночными, из ZB. Раз одиночными, значит — Журавлев. Часовых снял, и теперь работает по тем, кого видит. Прохоров ППШ пока берег, и правильно — длинными лупить-то в нашу сторону придется, можно и зацепить.

Мы выскочили из оврага. Серов первый, я следом. До Прохорова — сто метров по полю. До Журавлёва — триста, в стороне.

— Кречет! — выкрикнул Серов.

Винтовка тут же смолкла, а темный силуэт Журавлева из положения «стоя на колене» моментально превратился в «бегущий на полусогнутых». Там, за нами, в лагере, кто-то завел душераздирающую сирену. В небо взмыла сигнальная ракета, Прохоров принялся палить короткими очередями. На подавление-отвлечение, но короткий крик за нашими спинами дал понять, что кого-то зацепило.

Журавлев вынырнул из травы неподалеку от нас, Прохоров добил остатки магазина одной длинной очередью и побежал за нами, на ходу меняя диск.

И тут — сзади, со стороны оврага — взрыв.

Не один — сразу серия. Бум, потом ещё бум, потом непрерывное — бум-бум-бум. Снаряды детонировали, румыном стало очень весело, в воздухе во все стороны жужжали осколки, пули и хрен пойми что еще. Рощицу перед нами подсветило огненное зарево, выбравшаяся из оврага взрывная волна мощно ударила в спины.

Я упал лицом в траву, сразу же подскочил и побежал дальше, видя, как слева поднимается Журавлев, справа — Прохоров, а впереди…

Впереди, в отражениях пламени за нашими спинами, я увидел Серова, словно обнявшего сосну. Из спины, пробив насквозь грудь, торчал толстый, с запястье, сук. Чего ж ты, командир, так мало шнура взял? И почему я тебе об этом не сказал?

Мужики зависли.

— Вперед! — заорал я, а сам бросился к Серову, на ходу доставая нож Гарика.

Срезав планшет Серова — в нем карта и блокнот, ни то ни другое оставлять врагам нельзя — я продолжением движения сорвал вещмешок — там паек, бинокль и что-то еще полезное — и продолжающийся фейерверк бросился вглубь рощицы. Стоп, там, впереди, нетронутые нами и нынче поднятые по тревоге секреты. Может и с окопов кого-то на кипиш принесло.

— Стоять!!!

Мужики остановились как вкопанные и по собственной инициативе залегли. Правильно. В пару прыжков добравшись до них, я опустился на землю:

— Вперед нельзя, там шухер.

— А куда? — раздраженно, полным адреналина голосом, спросил Прохоров.

Вариант ужасный, опасный настолько, что хоть ложись и помирай, но — единственный.

— Назад, по дуге. К складу щас никто не сунется, они злы, напуганы и не знают, сколько нас. Щас стянутся в отряд и нас ловить начнут. Здесь и дальше, а там, — указал за спину. — Нет!

— Командир… — почти простонал Журавлев.

— Потом! — оборвал я, быстро запихивая имущество Серова себе в вещмешок. — Все, пошли! — вскочил на ноги.

— Вперед нужно, — упрямо заявил Петров.

Выдав матерный аналог «хочешь вперед — на здоровье», я пошел куда считал нужным сам. Нет времени спорить. Почти сразу за мной пошел Журавлев, а спустя пару секунд поднялся и Петров. Полагаю, не от осознания моей правоты, а потому что одному оставаться не хочется.

Зарево и фейерверк продолжались, и в лесу было почти светло — это позволило нам перейти на бег. На север. Вглубь рощицы, потом — вдоль ее краешка. Здесь было все еще громко, но зареву уже не хватало сил освещать нейтралку. Я посмотрел в бинокль: на позициях имелись румыны, но сейчас им было не до нас — они стояли, курили и смотрели в сторону склада. Секреты… Вижу! Один, с нарушенной маскировкой, пустой — тамошние обитатели стянулись на шум.

— Вперед, — велел я, убрал бинокль и пополз.

Остановились через час. Метров шестьсот за дорогой, в густом сосняке. Уже в тылу, оставив позади позиции и продолжающий побухивать склад.

— Перекур, — выдохнул я и растянулся на земле.

Рот жадно втягивал пропитанный хвоей и прелой землей воздух. Сердце своими ударами заглушало канонаду. Ноги и руки гудели, скованное единственной, важнейшей задачей — выжить — тело выставило счет и принялось взымать оплату.

Серов. Угораздило же. Жопа. Полная жопа — мы где-то в тылу, румыны на шухере, скоро они накатят в полную силу, и наши уйдут. Возможно — до того, как мы успеем вернуться. Если… Нет, никакого «если»! Мы вернемся, целыми и невредимыми.

Растяжка. Вот я дебил, а. Пока мне выдавали «колотушки», а «эфками» работать приходилось в «полевых» условиях, все было нормально, но стоило мозгу осознать, что мы идем на диверсию, включились рефлексы. Стоило того? Если бы не задержка, мы бы за три минуты горения шнура успели бы уйти дальше. Если бы…

И «если бы» нам тоже сейчас не нужно. Жопа уже случилась, мы — в ее недрах, а значит нужно выбираться.

— Надо… — Прохоров прервался на вдох. — Жене… Серова… В Тбилиси…

Не один я о ненужном думаю.

— Надо, — согласился Журавлев.

Этот запыхался меньше.

— Ты… нахера… сюда? — одышливо спросил меня Прохоров.

— Потом, — выдохнул я.

Помолчали. Отходняк отпускал, пульс постепенно замедлялся, раскаленные иглы перестали жечь легкие при каждом вдохе. Сев, я поморщился на покрытые кроваво-грязевой коркой ладони — стабильно содраны, стабильно рубцуются, функциональны — я снял с пояса фляжку и сходу осушил половину, чувствуя, как с холодным потоком возвращается жизнь. Закрыв крышку, посмотрел на валяющегося и слепо хлопающего глазами на кроны сосен Прохорова:

— Сюда — потому что вариантов других не было.

— Теперь нам конец, — апатично заявил он. — Вы как хотите, а я в плен сдаваться не стану, лучше сам.

— Лучше не самому, а вместе с врагами, — поправил Журавлев.

— Отставить уныние, — приказал я.

— А ты че раскомандовался? — начал садиться Прохоров. — Че-то не помню, чтобы тебя главным назначали.

— При гибели старшего по званию командование принимает следующий, — спокойно ответил я. — Устав забыл?

— Ха, старший! — ухмыльнулся он. — Салага, в войсках месяца три, а уже — старший!

— Дитятко заигралось в матерого разведчика, но жидко срется в штаны от вражеских тылов, — скучным тоном озвучил я.

Прохоров зашипел, вскочил на ноги. Я поднялся навстречу. Журавлёв равнодушно косился и не вставал.

Поймав выброшенную в мое лицо руку Прохорова, я сделал подсечку и не жалеючи впечатал его рожей в землю, заломав руку.

— Отпусти! — промычал он в землю.

— Товарищ командир, разрешите обратиться, — поправил я и надавил на руку сильнее.

Прохоров ответил матом, я добавил еще:

— В присутствии старших по званию не выражаются.

Не хочу идиота калечить, но лучше прикопать его прямо здесь, потому что без субординации подохнем все втроем. Прохоров мычал, очень аккуратно дергался, но постепенно затих. Я не отпускал. После пары минут тишины о землю срезонировало тихое:

— Товарищ командир, разрешите обратиться.

Отпустив, я сделал шаг назад:

— Разрешаю.

Прохоров встал, аккуратно прижав руку к телу. Второй, неуставной левой, нарочито-размашисто козырнул и издевательским тоном заявил:

— Забыл, товарищ командир.

— Принял, — серьезно ответил я и сел под дерево. — Мы — в жопе, мужики. Перелаемся — сгинем без толку. Предлагаю держаться вместе до возвращения к своим. Дальше, — посмотрел в глаза Прохорову. — Разберемся.

— Жалко Серова, — вздохнул он, отвел взгляд и тоже сел. — Такой мужик был! Настоящий разведчик, — неприязненно посмотрел на меня.

— Не повезло, — подключился Журавлев. — Столько под пулями ходил, а нанизало как жука на спичку.

Похоже.

— Не вернемся — семье не письмо нормальное придет, а голая «похоронка», — я в гляделки с Прохоровым играть не стал, а взялся за вещмешок. — Надо вернуться. Проверка снаряжения, бойцы.

Журавлев тут же сел и взялся за вещмешок. Прохоров помедлил, но спорить не стал. Первым делом — планшет Серова. Я достал из него все бумаги и выбросил. Дальше — его же вещмешок. Так, тол… немножко пошуметь хватит. Паек…

— Ну не так плохо, — оптимистично заявил я, когда мы закончили инвентаризацию. — С этим можно работать.

— Тоннель до наших пробьем? — указал на шашку Прохоров.

— Метафорически, — серьезно ответил я и расстелил карту. — Значит так. Назад идти не вариант — это уже выяснили. Идем дальше в тыл — в леса. На Антоновскую дорогу, — указал. — Там есть лес большой, до Цыбулевки. Там — смотрим. Если получится, идем к морю.

— К морю?

— К Одессе. Там наши держат периметр — проще пройти.

Журавлёв кивнул. Прохоров поиграл желваками, но снова не стал спорить.

— Пока идем, будем шуметь, типа отвлекающие маневры. В лесу они нас хер найдут, а если будем шуметь много, они вообще решат, что нас — много, и на лес от греха подальше забьют совсем. Им щас за партизанами бегать не с руки — наступление готовят, нервы и ресурсы на пределе. Чем больше нашумим, тем нам самим потом отступать легче будет. Приоритет — артиллерия.

— Че такое «приоритет»? — спросил Журавлев.

— Это как «главнее», — объяснил Прохоров.

— Вопросы и предложения, мужики? — поднял я взгляд от карты.

— Да хороший план, командир, — вдруг ощерился Журавлев. — Настоящая работа. У меня ж дед — пластун, рассказывал как горцев по «зеленке» тамошней гонял. А я тут лавочников румынских в полыни по пояс режу. Тьфу! — сплюнул, метко попав в ползущего по своим делам жука.

Прохоров пожал плечами и промолчал.

— Тоже заскучал, — признался я Журавлеву. — Одна окопная война с маневрами и никакой тонкой работы.

Он улыбнулся шире.

— Ну все тогда, — я аккуратно свернул карту, посмотрел на часы, поймав немножко лунных лучей сквозь кроны. — До рассвета три часа. Тимофей, отбой. Антон, через час меня разбудишь, — начал искать место без корней.

Прикинув, что так я просплю один час, а он — два, Прохоров ответил:

— Есть.