В начале октября нас перевели чуть восточнее, к селу Болгарка. Перед уходом из-под Татарки Бережной коротко предупредил: «Готовимся, мужики. Серьёзно». На новых позициях работа началась с первого же часа. Окопы тут были плохонькие, копали в спешки, летом. Бруствер невысокий, ходы сообщения мелкие, ни одной нормальной ниши под боеприпас. Кравченко прошёл по линии, остановился у нашей ячейки:

— Сидорин.

— Я.

— Чего видишь?

— Окопы под расширение, товарищ лейтенант. Бруствер досыпать, ходы сообщения углубить минимум по колено, блиндажей нет вообще. Это первое. По расположению — правый фланг открыт, складка справа простреливается, нужны секреты.

— Назначаю тебя ответственным за участок вашего взвода. Приступай к выполнению.

— Так точно, товарищ лейтенант. Время на выполнение?

— Двое суток.

Я кивнул. Времени мало, но сделаем, что можем.

Кравченко пошёл дальше. Я обернулся к отделению:

— Слышали? Берёмся. Калюжный — по правому флангу с Хасановым и Гонтаренко, готовите позицию для пулемёта. Сашка с Колькой — бруствер и ниши. Владимир, Петренко — блиндаж в тылу, чтоб можно было лежать. Поехали.

Народ взялся за лопаты. Я — тоже, потому что филонить там, где за лень можно расплатиться жизнью, нельзя. Копаемся здесь понятно почему — та карта, что мы с разведвзводом добыли в августе, штабом была изучена и отработана: ждем наката румын, которых не смог поубивать жиденький артиллерийский обстрел. Предупрежден — значит вооружен. В том числе — нормальными окопами. Мужикам я об этом не говорил — незачем, скорая вражеская атака очевиднее некуда, а остальное — избыточные детали.

К полудню первого дня ниши были готовы. К вечеру — бруствер досыпан, заложен сухой полынью для маскировки. Гонтаренко с Калюжным оборудовали пулемётное гнездо — аккуратное, по правилам, с двойным укреплением передней стенки. Хасанов точил лопаты.

К ночи, как и положено в армии, мы задолбались в край. Сашка валялся на нарах в новом блиндаже — почти настоящем, маленьком, два на два, но с накатом из брёвен в три ряда. Колька рядом, тоже спит. Калюжный сидел у входа, чистил ZB.

— Васько, — сказал он.

— М?

— Завтра-послезавтра?

— Послезавтра, думаю.

— Чо думаешь?

— А то и думаю, что Кравченко двое суток на работу дал. Значит, они на третьи и придут.

— Логично.

Он замолчал. Потом, не оборачиваясь:

— Сегодня кашевар суп горячий принёс. С капустой.

— И?

— Та шо «и». Капусту я с детства не очень. От неё, как говорится, не та музыка.

— Это да.

— Но ел.

— А куда деваться? — кивнул я. — Тоже не любитель такого супа, но горячего похлебать было очень приятно.

— Тепло так от желудка до остального, волной, — согласился Калюжный.

Помолчали. Сашка на нарах дернулся во сне, что-то промычал. Колька храпел тихо. Снаружи Петренко с Владимиром перешучивались — что-то про лопату, я не разобрал, но смеялись. Пора спать.

* * *

Утром следующего дня была передышка. Я обошёл позиции, проверил всё, что мы сделали. Хорошо. Бруствер ровный, ниши глубокие, блиндаж с накатом. Если артиллерия не положит прямое попадание — переживём.

К обеду пришёл Мальцев. Я не сразу его узнал — политрук был одет в шинель и каску. Очки в проволочной оправе он перевязал тряпкой, чтоб не слетели.

— Здравствуйте, Сидорин.

— Здравия желаю, товарищ политрук.

— Готовитесь?

— Готовимся.

Он осмотрел нашу позицию. Кивнул сам себе.

— Хорошо у вас. Аккуратно.

— Стараемся.

Прислонив винтовку к земляной стенке, политрук снял шинель и аккуратно уложил на землю. Уселся и заявил:

— Согласно приказу комбата, поступаю к вам в отделение. Для усиления.

— Ничего себе! — удивился я. — Крепкий накат будет, раз так усиливаемся.

— Понимаю вашу иронию, — улыбнулся политрук. — Воин, честно признаюсь, из меня так себе, но стоять готов насмерть. Само собой, подчиняться приказам взводного и командира отделения — тоже.

Моим, стало быть.

— Приятно, что вы наше отделение выбрали, товарищ политрук, — пошутил я.

— Постарайтесь оправдать столь высокое доверие, — в тон мне ответил Мальцев.

Посмеялись.

— А че вы на земле как бедный родственник? — спросил я. — Вон блиндаж, места всем хватит.

— Спасибо, — кивнул Мальцев. — Пока на солнышке погреюсь, это нынче редкая радость. А потом обязательно воспользуюсь вашим приглашением.

— Будем рады, — ответил я и пошел в блиндаж сам, предупредить народ.

По пути думал про политрука. Дело не в каске и шинели — он даже ко мне подходил по-другому, «по-полевому», что ли, а не тем уверенным, широким шагом, которым ходил перед строем во время политинформации.

Первым ко мне подошел обеспокоенный Сашка:

— Командир, а чо политрук рядом с моей ячейкой сидит?

Крутивший самокрутку Владимир ответил за меня:

— Так услышал, как ты после каши гороховой жопой артобстрел изображал. Пришел учиться — на политинформации самое то.

Бревна наката чуть не подпрыгнули от гогота.

— Товарищ политрук к нам на усиление направлен, — объяснил я. — Не обижать — политрук, как известно, лучший друг человека.

Блиндаж сотрясся снова.

— Раз такого ценного бойца к нам отправили, значит на нас основной накат будет, — заметил Владимир.

— Логично, — кивнул Петренко.

— Предупрежден — значит вооружен, — прогнал я начинающийся мрак с лиц отделения. — А вооружены мы как? Ну-ка, мужики, патроны еще раз посчитаем.

Посчитали, я выглнул из блиндажа:

— Товарищ политрук, у вас сколько патронов?

— Шестьдесят, командир, — ответил он.

Стандарт, у нас по столько же на брата. У меня и Калюжного сверху трофеи — по паре десятков для ZB.

— Гранаты есть, товарищ политрук?

— Никак нет, командир.

Подчеркнуто подчиняется. Молодец. У нас с мужиками пять гранат. Я возьму две, потому что бросаю эффективнее остальных — опыт-то многолетний.

— Мало! — заявил я. — Если накат большой, придется на лопатки переходить минут через тридцать. Пойду до старшины выпрашивать еще. Колька, за мной.

Пацан оживился, Сашка помрачнел — чего это командир новичка с собой взял, а не его, «старика». Потому и беру, что новичок.

Мы пошли по ходу сообщения.

— Как дела у тебя, Коль? Боевой дух? Проблемы в коллективе?

— Дела как у всех, командир! — бодро отозвался он. — Боевой дух высок, проблем в коллективе нет.

— Добро, — кивнул я. — Ты молодец на самом деле. Уже обстрелян, работать как надо научился, головы в бою не теряешь. Так и продолжай, и в Берлин войдешь не меньше, чем лейтенантом.

Пацан аж подпрыгнул, приложив ладонь к каске:

— Так точно, товарищ сержант!

— И не геройствуй, — напомнил я.

— Мы — на работе, товарищ сержант, — посерьезнев, кивнул Колька.

— Правильно. Теперь ставлю тебе задачу — пока я буду трясти старшину, стой и молчи. Бережной у нас хороший, опытный, но долго в старшинах ходил и от этого прижимистый.

— Есть молчать, командир.

В землянке-складе Бережной перебирал комплекты гимнастерок и диктовал незнакомому мне бойцу:

— Три комплекта размера…

— Здравия желаю, товарищ старшина. Разрешите обратиться? — привлек я внимание.

— Ничего нет, контуженный, — сработал на опережение Бережной. — Уходи.

— Никак невозможно, товарищ старшина. Нам в отделение товарища политрука в усиление выдали, а патронов с гулькин нос. Нехорошо — это ж политрук, он должен видеть эффективную работу отделения, а не снарядный голод.

Старшина пожевал губами:

— Политрук… — задумчиво протянул. — Политрук — это хорошо! — даже не пытался придать голосу радости. — Отделение у вас хорошее, и в самом деле как-то неприлично будет, если целому политруку придется штыком работать.

— Два цинка нужно, не меньше, — начал я торг.

— Куда те два? — покрутил пальцем у виска старшина. — Всю Румынию перестрелять собрался? Пачку дам, для политрука.

Колька молчал с таким видом, словно от этого зависит наша жизнь. Старается. Молодец.

— Товарищ политрук — коммунист, — парировал я. — Пачку тут же откроет и распределит патроны поровну. Нихрена ж самому не останется, товарищ старшина.

— Вот бы ты накосячил так, чтобы Кравченко тебя перевел куда-нибудь подальше, — вздохнул Бережной.

— Косячить не буду, товарищ старшина, — расстроил я его. — Цинк и три пачки.

— Не одни вы гостей встречать собрались, — заметил он. — Другие придут, а мне им дать нечего. Скажут — почему третьему отделению все, а другим — ничего?

— Аргумент, — признал я. — Цинк и две пачки.

— Жадный ты, контуженный, — вздохнул Бережной.

— Рачительный, товарищ старшина, — поправил я. — У вас научился.

— Лис! — заклеймил меня он. — Две пачки!

— Цинк и пачка!

— Три пачки!

— Цинк!

— Четыре!

Сторговались на пять, и я начал выпрашивать гранаты. Старшина выдал две. И то хлеб.

— Неплохо! — поделился я с несущим добро Колькой по пути. — Щас по пачке соседям закинем, повысим так сказать их устойчивость.

Интересно, сколько клякс у нового писаря?

* * *

Атака началась на третий день, в шесть утра. Привычного артобстрела не было — основные батареи сейчас работают или готовятся по другим направлениям, а на нас лезут «лесники», у которых даже минометы походу нашей артой уничтожило. Надеюсь.

В половине шестого мы были на позициях. Кравченко в землянке передавал по полевому телефону что-то комбату. Кулик ходил по ходу сообщения. Бережной обходил линию и поднимал бойцам боевой дух анекдотами.

В шесть — тишина. Минут пять — тишина. Я в свой бинокль смотрел на их сторону — двести метров до их передовой, дальше холм. Никого.

И тут я заметил движение. Не с фронта, как рассчитывало командование, а с фланга, в складке. Лично я именно там бы на месте румын и пошел, поэтому туда и смотрел.

— Движение справа! — заорал я.

Отделение тут же начало палить, а соседи замешкались в ожидании приказа своих командиров. Секунд на пять — нормально.

До того, как мы открыли огонь, враги успели скопиться в складке. Не цепью — двойками, тройками. Густо, плотно, и уверенно — они думали, что мы их не видим и рассчитывали на то, что по складке нам работать будет неудобно. Просчитались — именно туда я волевым решением установил пулемет нашего отделения. Кулик на него посмотрел, почесал под фуражкой и решил не мешать. Повезло.

Пулеметчиком у нас числится Гонтаренко. Помогает ему Петренко. Пулемет лупил короткими, экономно, правильно, как я учил. Короткие учения были, на три ленты всего, но лучше, чем ничего. Хасанов из соседней ячейки бил из карабина — точно, размеренно. Сашка справа от меня стрелял молча, аккуратно целясь. Колька старался не отставать.

Не плошал и я, эффективно потратив три обоймы. Мальцев… Нормально — работает как в тире, хладнокровно и точно. Румыны поняли, что попали в ловушку, залегли и почти не двигались.

— Пулемет — стоп, — скомандовал я, чтобы не тратить лишние патроны. — Другие — работаем на подавление! Не даем подняться!

Минут на десять стало почти тихо — мы старались стрелять только по подставляющимся, а их почти не было — лежат, подавлены огнем полностью. Еще пять минут, и румыны начали откатываться, оставив в складке человек пятьдесят.

— Трофеев привалило! — подбодрил я народ.

Вовремя — с фронта пошла вторая волна. Серьезная — полными эшелонированными цепями.

— Пулемет на центр! — скомандовал я.

Гонтаренко быстро снял пулемет и побежал с ним к запасной позиции. Петренко замешкался, собирая запасные ленты и коробку с патронами, но это не помешало — едва ножки пулемета коснулись земли, Гонтаренко дал длинную очередь. Мы к этому времени уже работали, создавая в цепи врага прорехи, которые тут же заполняли новые. Обойма, вторая, третья. Пулемет заглох, расстреляв все, что было, и Петренко с Гонтаренко судорожно набивали ленту. Вторую набивал уже одни Петренко, а пулеметчик экономно работал.

В воздухе засвистело.

— Ложись!!! — заорал я в полете.

Накрыло мощно, я насчитал восемь разрывов только в ближайшей зоне. Уцелели минометы у гнид. Пользуясь тишиной, я скомандовал:

— Работаем!

И первым последовал своему приказу. Винтовки затарахтели, а я отметил, что почему-то не слышу пулемета.

— Гонтаренко!!!

Тишина. Бойцы, даже если и сами заметили непорядок, не отвлекались, а били по противнику изо всех сил. Я начал смещаться по позиции вправо, не забывая вносить свой вклад в отражение атаки. К моменту, когда я добрался до поворота хода сообщения и смог увидеть пулеметную позицию, оттуда уже доносился бодрый стрекот. Выглянув, я увидел лежащего на дне окопа Петренко и сидящего неподалеку и ошалело трясущего головой Гонтаренко.

Накрыло расчет. Не прямым, к счастью — пулемет цел, и за ним стоит лично товарищ политрук. Лицо настолько спокойное, что можно не переживать — умеет, справится. Втиснувшись в ближайшую ячейку, к Владимиру, я застрелил румына и заявил:

— Один!

Усатый в этот момент перезаряжался:

— У меня — три!

Я стрельнул еще раз.

— Не щитово! Два!

— Твое нещитово! — парировал Владимир, передернул затвор. — Отсюда!

— Годится!

Враги не кончались, и счет быстро перевалил за десяток у нас обоих. Мальцев пулеметом владел отлично, скашивая четко отмеренными очередями целые пачки врагов. Враг двинул вперед подкрепление, пулемет замолчал на время перезарядки. Остатки первой и второй вражеской цепи подобрались достаточно близко, и в ход пошли наши гранаты. А снарядов-то минометных у врага походу не осталось, потому что сейчас бы самое время по нам отработать. Спасибо нашим «богам войны» за меткость.

Гранаты кончились, патроны стремительно таяли, но и враг не бесконечен — то ли командиры разуверились в успехе атаки, то ли физически солдаты кончились, но остатки румын начали отползать и убегать на полусогнутых. Мы продолжали работать винтовками — пулемет замолчал, с той стороны послышался треск «мосинки», значит у Мальцева кончились патроны. И что там с Петренко и Гонтаренко? Хочется еще немного пострелять в спины, но бой, считай, закончился, а значит наступило время проверки личного состава.

Гонтаренко так и сидел на дне, пытаясь прогнать гул из головы. Двое контуженных на отделение теперь. Петренко, к моему удивлению, сидел недалеко от пулемета и закусив губу затягивал на своем левом бедре жгут. Под ним — лужа крови.

— Дай! — наклонившись над ним, я сдвинул жгут куда надо и затянул.

Дальше, достав нож Гарика, разрезал превратившуюся в дырявое кровавое нечто штанину.

— Везунчик! — улыбнувшись, хлопнул бойца по плечу. — Даже ногу не отрежут, прикинь?

Одна большая рваная рана — нехорошая, но зарастет. И один осколок, застрявший в мясе голени. Вынут, зашьют.

— Та у рубахе родився, командир! — изобразил на бледном, потном, грязном лице улыбку Гонтаренко.

— Прекратить огонь!!! — разнеслось над позицией.

Я направился к Петренко, заодно обратившись к Мальцеву:

— Товарищ политрук, выражаю вам благодарность за оперативную замену расчета! Гонтаренко — в санчасть! — добавил приказ.

— Служу трудовому народу, — на старый манер ответил политрук и наклонился к бойцу.

Из хода сообщения вынырнул Калюжный и со смесью облегчения и сочувствия посмотрел на раненого флотского.

— Гонтаренко, ты шо оплошал? — спросил он, помогая политруку поднять бойца.

— Та привык я до палубы. Стою сегодня, дивлюся — пуля летить. Ну я уворачиваться не стал, думав — земля сама качне куди треба.

Над позицией разнесся громкий, замешенный на остатках напряжения, гогот.

— Отделение, ко мне! — заорал я следом, а сам опустился на корточки перед Петренко. — Жив, Толь?

Ответа не было, пришлось отвесить легкую пощечину.

Поморгав на меня мутными глазами, Петренко обиженно спросил:

— За что, командир?

— Как награда за мужество! — улыбнулся я.

Из хода сообщения вываливались бойцы — Сашка, Колька, Равиль. Владимир, расчет и Петро — здесь. Все живы, и это — главное.

Повезло. И здесь, и с политруком — усиление-то реально сработало.