Весной 2011 г. я впервые прилетел в Одессу, чтобы заняться изучением международного финансового кризиса, но не того, о котором вы, вероятно, подумали. За два с половиной года до этого, в свой статье от 1 октября 2008 г., опубликованной в газете Chronicle of Higher Education[1], я предположил, что сложности на ипотечном рынке — это проявления более глубинной проблемы в международной торговле, которая может помешать банковскому кредитованию и привести к мировому кризису. Я знал это, потому что видел сходство между современными проблемами ипотечного кредитования и досконально изученным мною явлением — паникой 1873 г. Мой редактор попросил меня завершить статью несколькими абзацами о том, что может произойти, если 2008 г. будет похож на 1873 г. Я спрогнозировал резкий спад в торговле, массовую безработицу, накопление большого объема наличных средств финансовыми компаниями, изменение валюты, используемой в международной торговле, притеснения иммигрантов и, наконец, разгул национализма и резкий рост тарифов. Газеты по всему миру перевели и перепечатали мою статью на фоне падения фондового рынка[2]. С 1 октября 2008 г. по 9 марта 2009 г. индекс Standard & Poor’s упал более чем на 50 %. К 2011 г. произошло все то, что я предсказал[3].

В 2011 г. я закончил книгу об американских истоках финансовых паник, которые, как я утверждал, во многом обусловлены резкими колебаниями цен на сырьевые товары[4]. В Одессу меня привели зачастую невидимые связи между подъемами и спадами в истории одного товара — пшеницы. Весной 2011 г. уже стали очевидными некоторые из долгосрочных последствий спада 2008 г. К примеру, резкий рост цен на зерно заставил арабские государства, импортирующие большую часть своего продовольствия, прекратить субсидирование цен на хлеб в городах. За хлебными бунтами последовала «арабская весна»[5], которая вскоре привела к свержению правительств в Ливии, Египте, Тунисе и Сирии[6]. Газетные репортеры со всего мира слетелись в арабские страны из-за происходивших там беспорядков, но я как историк направлялся в Одессу. В 2011 г. демонстранты в Египте требовали «хлеба, свободы и социальной справедливости». Я же вспоминал об аналогичных требованиях времен Французской революции 1789 г., свержения султана Селима III в 1807 г., европейских революций 1848 г., Младотурецкой революции 1910 г.[7] и Русской революции 1917 г. Войны и революции как в прошлом, так и в наши дни зачастую так или иначе связаны с пшеницей. Этой теме и посвящена моя книга.

Отбыв из Будапешта на старинном пригородном самолете, мы с дюжиной венгерских туристов полетели на юг над евразийскими степями. Глядя в иллюминатор, я видел бесконечные прямоугольные и квадратные пшеничные поля, напоминающие блоки из игры «Тетрис», пересеченные магистралями. Вспарывающие черную землю железные и автомобильные дороги тянулись по прямой на юг к Черному морю. Ни революция 1917 г. в России, ни Вторая мировая война, ни «оранжевая революция» 2000-х гг. не смогли стереть эти четкие линии, проложенные еще в XIX в.

Украинский чернозем, пожалуй, можно назвать самой плодородной почвой в мире. Это темный, превосходно аэрируемый суглинок, где обитает множество червей и полезных бактерий. В 1768 г. императрица Екатерина II направила более ста тысяч русских солдат к берегам Черного моря с целью захвата этого региона. Ее дерзкий план укрепления Российской империи состоял в том, чтобы засеять захваченную степь пшеницей, а затем накормить ею всю Европу. В пяти тысячах миль за океаном у американских колонистов был похожий план, и оба они казались совершенно утопичными. Однако Французская революция, вспыхнувшая из-за цен на хлеб, возвышение Наполеона и сожжение тысяч пшеничных полей в Европе все изменили. Одесса стала крупным экспортером зерна, обогатив императоров, правивших после Екатерины, и их дворян-помещиков. Пшеница, выращенная на этих черных прямоугольниках, доставлялась на телегах в Одессу, где рабочие грузили мешки на принадлежавшие грекам корабли, направлявшиеся в Ливорно, Лондон и Ливерпуль, чтобы накормить воюющие европейские города. Богатство хлынуло в только что построенный российский порт. Несколько десятилетий спустя французские архитекторы-эмигранты, сбежавшие от революции, спроектировали Воронцовский дворец, Александровскую площадь, Одесский оперный театр и великолепные летние дачи богатых помещиков и торговцев зерном на юге России. Самые красивые загородные имения окружали императорский ботанический сад.

После поражения Наполеона эти бескрайние поля русской пшеницы стали костью в горле для европейских землевладельцев, которые столкнулись с так называемым парадоксом Рикардо[8]: получаемая ими рента снизилась из-за падения цен на продовольствие. На протяжении сорока лет налоги на иностранное зерно практически не повышались из-за дешевизны русской озимой пшеницы и гирки[9]. Затем случайно завезенная из Америки водяная плесень погубила урожай картофеля и привела к дефициту продовольствия, что в 1846 г. вынудило европейские государства начать закупать пшеницу за границей. Началась столетняя конкурентная борьба между Россией и Америкой за право накормить рабочий класс Европы.

В 1860-х гг., когда обеим империям пришлось отказаться от рабства и крепостного права, мощная Россия и слабые Соединенные Штаты поменялись местами. Бум спроса на российскую пшеницу внезапно сменился спадом, когда после Гражданской войны в США европейские рынки заполонило дешевое американское зерно. Группа американских капиталистов, которых я называю бульварными баронами, сначала помогла лишить власти работорговцев с Юга, а затем незаметно перехватила инициативу по торговле пшеницей у Российской империи. Бульварные бароны, продававшие зерно по всему миру, при поддержке армии Союза[10] создали новый финансовый инструмент — фьючерсный контракт, позволявший лондонскому торговцу приобрести десять тысяч бушелей[11] пшеницы в Чикаго и в тот же день продать ее для будущей поставки в Ливерпуль, нивелировав тем самым риск колебания цен. Другие инновации снизили стоимость доставки американской пшеницы. Трансатлантический телеграф позволил заключать фьючерсные сделки. При помощи взрывчатки из нитроглицерина были расширены русла американских рек и проложены пути через Аппалачские горы, отделявшие американские прерии от побережья. Огромные парусные суда, которые не смогли бы пройти через Суэцкий канал, были вынуждены следовать через Атлантический океан. В то время как Одесса на пике зернового бума экспортировала 1 млн т пшеницы в год, Нью-Йорк в 1871 г. отправлял кораблями тот же объем пшеницы еженедельно. В результате за период с 1868 по 1872 гг. цены на зерно в Европе упали почти на 50 %, а вместе с ними и торговые сборы. Сухогрузы с зерном возвращались в Соединенные Штаты почти пустыми, что удешевляло стоимость проезда из Европы в Америку. Всего за нескольких лет миллионы иммигрантов перебрались из Европы в Америку в опустошенных трюмах этих кораблей. Их путешествие в Новый Свет субсидировалось за счет продажи американского зерна.

Городским рабочим Европы, ранее страдавшим от низкой массы тела при рождении, высокой детской смертности, рахита и недоедания, удешевление зерна, несомненно, пошло на пользу, тогда как Одесса столкнулась с тем, что Комитет торговли и мануфактур[12] в 1873 г. назвал разорительной конкуренцией. Комитет предсказал, что проблема дешевого американского зерна, впервые замеченная в 1868 г., приведет Одессу к «периоду абсолютного упадка»[13]. К середине 1873 г. парадокс Рикардо сделал свое дело, причем не только в России, но и по всей Европе. Банк Англии, опасаясь, что банки прибегнут к межбанковскому кредитованию для скупки недвижимости, несколько раз резко поднимал процентные ставки. Пузырь недвижимости лопнул почти одновременно в Одессе, Вене и Берлине. Этот так называемый аграрный кризис породил финансовую панику, а затем и экономический спад в сельскохозяйственной Европе, который был настолько сильным, что до 1930-х гг. его называли Великой депрессией. Другими словами, когда океаны зерна хлынули в Европу, время расцвета Одессы и большей части Центральной Европы подошло к концу, а последствия ощущались по всему миру.

Государства, прежде являвшиеся крупнейшими сельскохозяйственными империями Европы, включая Османскую и Австро-Венгерскую империи, столкнулись с четырьмя десятилетиями упадка. И наоборот, возросло значение европейских государств, которые потребляли больше всего американского и российского зерна — Великобритании, Германии, Франции и Италии. Политические лидеры трех великих держав, потреблявших зерно — Германии, Франции и Италии, отреагировали на аграрный кризис введением выгодных налогов на импорт пшеницы. По выражению критиков того времени, они обчистили карманы рабочих, чтобы купить канонерки. Затем эти подпитываемые зерном великие державы построили военно-морские и торговые флоты, превратившие Азию, Африку и Ближний Восток в форпосты разрозненных, жестоких лоскутных империй.

В ответ на это Российская империя в 1884 г. приступила к прокладке субсидируемых государством железных дорог и начала выдавать дешевые кредиты крестьянам, подражая системе зернового кредитования в Америке, благодаря чему к 1890-м гг. страна смогла полноценно конкурировать с Соединенными Штатами. Дерзкий план по выращиванию пшеницы в Сибири и Центральной Азии привлек французских инвесторов, которые финансировали прокладку железнодорожных коридоров вплоть до нового зернового порта в Маньчжурии. В 1905 г. Японская империя вынудила Россию сдать Порт-Артур и вернуться к своему старому источнику богатства — Одессе.

Позорное поражение России в Азии, включая унижение ее армии, потерю большей части флота и восстание солдат и матросов, привело к первой российской революции 1905 г. и заставило одну из величайших мировых держав переориентироваться на экспорт зерна через Одессу. К 1914 г. обеспокоенность России по поводу того, что Турция может воспрепятствовать поставкам российского зерна по Черному морю, стало одним из основных факторов, способствовавших началу Первой мировой войны, которая была не чем иным, как войной за иностранный хлеб. Если в Русско-японской войне Российская империя потеряла сто тысяч человек, то жертвами войны за океаны зерна вскоре станут миллионы. Потеря огромного количества крестьян, которые никогда больше не будут жать пшеницу, вновь поставила страну на грань революции.

Американскую сторону вопроса я хорошо понимал, поскольку более тридцати лет писал о производстве продовольствия, технологиях и железных дорогах в Соединенных Штатах. В этой книге я попытался объяснить, что связывало Россию и Соединенные Штаты на международном рынке и какие зачастую катастрофические последствия это влекло за собой. Будучи специалистом по истории Америки, я более десяти лет пытался разобраться в крайне напряженных отношениях между США и Российской империей. Все эти годы я изучал материалы на различных языках, чтобы найти взаимосвязь между экономическими изменениями, произошедшими после Гражданской войны в Америке (тема, в которой я хорошо разбираюсь), и экономическими и политическими событиями в Европе, приведшими к Первой мировой войне и революции 1917 г. в России (предмет, изучением которого я занимаюсь с тех пор).

Чем глубже я вникал в тему, тем большим подспорьем были для меня блестящие умозаключения русского торговца зерном и революционера, писавшего под псевдонимом Парвус, который детство и юность провел в Одессе, был свидетелем кризиса 1873 г. и ввел в обиход термин «аграрный кризис» в далеком 1895 г.[14] В своих многочисленных книгах и авторских статьях он заявлял, что именно маршруты зерновой торговли создают и разрушают империи, и приводил доказательства того, что это утверждение верно как для его собственного времени, так и для античности[15]. Эти торговые пути прокладывались не империями, а скорее купцами — империи же просто ими пользовались[16]. Парвус называл торговлю активной силой, которая «принимала различные формы и наделялась разным смыслом» в древних, средневековых и современных обществах. Торговля, по его мнению, настолько глубоко вплетена в структуру общества, что ее значение невозможно понять до конца. Империи строились на торговых путях, утверждал Парвус, однако именно эти логистические линии, соединяющие внутренние и внешние рубежи империй, являлись их самыми уязвимыми местами, из-за чего они были подвержены тому, что он называл Zusammenbruch — крушению, распаду или коллапсу[17]. Парвус посвятил свою жизнь изучению того, как пересекались торговые пути и империи, что становилось причиной их краха и какие радикальные изменения в социальной структуре за этим следовали.

Парвус был знаменитым революционером, о котором вы, вероятно, никогда не слышали. Израиль Лазаревич Гельфанд[18] родился в Беларуси в семье портового рабочего и вырос крупным и широкоплечим. Однако всю свою взрослую жизнь Парвус одевался как денди: накрахмаленный воротничок, жилет, галстук и начищенные до блеска черные кожаные туфли. Поговаривали, что, одеваясь по последней моде, он пытался отвлечь внимание окружающих от своей стремительно растущей талии. Гельфанд — это русское произношение слова «слон» на идише, поэтому друзья часто за глаза называли его «слоном» или «толстяком». Будучи знатоком мировой экономики и владея греческим, латынью, русским, украинским, турецким и немецким языками, он писал газетные статьи в язвительной, напыщенной манере, раздражавшей монархов и политиков по всей Европе. Изгнанный по меньшей мере из пяти немецких городов за свои радикальные статьи и преследуемый российской полицией большую часть жизни, он тем не менее к 1910 г. стал тайным советником министров иностранных дел Османской и Прусской империй, которые стремились разобраться в том, как России удалось взять под контроль торговлю зерном. Дамский угодник и сластолюбец, Гельфанд попеременно ухаживал то за революционерками, то за актрисами. Он был радикалом с десятками тысяч преданных читателей (в основном немецких, русских и турецких рабочих), которые узнавали о мировой экономике из полудюжины дешевых радикальных газет, основанных им при жизни.

Парвус был не только ученым и писателем, но и ключевым участником перемен, приведших к краху Российской империи. Он контрабандой поставлял оружие и зерно в Стамбул во время Балканских войн, помогал Османской империи укреплять оборону Галлиполи[19] и стал мультимиллионером. В разгар Первой мировой войны Гельфанд убедил правительство Германии отправить более 50 млн немецких марок и пломбированный вагон с революционерами в Санкт-Петербург, чтобы разжечь пламя русской революции. Гельфанд был женат и имел по меньшей мере одного внебрачного сына. В 1920-х гг. он жил в роскошном особняке в берлинском районе Ванзее. Радикалы называли его революционным салоном, а критики — частным борделем[20]. Однако никто из тех, кого я встретил в Одессе в 2011 г., никогда не слышал о человеке, который лично видел, как зерно, проходящее через этот порт, вершит судьбы мира.

В 2020 г. имя Парвуса вернулось из забвения, по крайней мере, в России, Турции и на большей части Ближнего Востока. В 2017 г. он стал звездой «Демона революции» — роскошной двухсерийной костюмированной драмы об истории русской революции, премьера которой состоялась на телеканале «Россия-1». Поскольку правительство президента Владимира Путина с ностальгией относится ко временам Российской империи, рухнувшей в 1917 г., российские СМИ представили Парвуса хитрым еврейским спекулянтом, который во время Первой мировой войны обманом заставил немецких военных финансировать захват власти Владимиром Лениным в ходе революции 1917 г. В фильме Парвус не толстяк, а матерый криминальный авторитет с личными шоферами, «роллс-ройсами» и юными любовницами. Его широкая сеть тайных агентов готова ликвидировать любого верноподданного русского царя, вздумавшего перейти Парвусу дорогу. Иными словами, роль Парвуса в революции явно преувеличена, но отчасти правдива.

Между тем в Турции Парвус на протяжении ста лет считался одним из основателей турецкого национального государства. На самом деле не исключено, что Парвус действительно помог спасти Турцию от исчезновения с лица земли во время Первой мировой войны. Однако после того, как Реджеп Тайип Эрдоган[21] сумел удержать власть в ходе военного переворота 2015 г., турецкие национальные СМИ резко обратились к исламской картине мира, прославляющей последние дни Османской империи. Сериал Турецкого национального телевидения «Последний император» (2017–2020)[22] превратил Парвуса в стройного великого визиря глобального еврейского заговора. Во втором сезоне интриган Парвус при помощи новомодного радиатора заполняет покои османского правителя ядовитым газом, убивая почти всех, кроме самого императора. Здесь мы видим совсем другого Парвуса — тайного союзника Британии, католической церкви и масонов. Он стремится развязать Первую мировую войну, чтобы разрушить Османскую империю и создать еврейское государство в Палестине. Если российскую версию исторического ревизионизма посредством телешоу можно хотя бы отчасти назвать достоверной, то турецкий сериал — чистой воды параноидальная антисемитская фантазия.

Когда мой самолет приземлился под Одессой, я в очередной раз убедился в ограниченности своих знаний. Моего поверхностного владения разговорным русским явно было недостаточно для того, чтобы торговаться с частными таксистами, чей русский с украинским акцентом мне с трудом удавалось разобрать. Наконец мне удалось найти водителя, который немного говорил по-немецки и знал пару слов по-английски. Когда я показал ему адрес своего отеля, он дважды оглядел меня с ног до головы, затем пожал плечами и жестом предложил мне сесть в машину. Когда мы прибыли к месту назначения, я понял, почему его так удивил адрес, который я ему показал. «Русская мафия», — сказал он, кивнув в сторону вооруженных автоматами Калашникова людей в камуфляжных куртках, которые охраняли ворота. Прицелы снайперов, стоявших на двух вышках, сошлись на нашем такси. По всей видимости, я забронировал номер в гостинице, находившейся в квартале русской мафии. Как бы то ни было, благодаря ломаному русскому и распечатанному подтверждению бронирования мне удалось пройти мимо охранников.

За пределами гостиницы я видел разбитые дороги, огромные блошиные рынки и общественный транспорт старше моей бабушки. Интерьер же поражал ослепительной роскошью, напомнившей мне о богатстве старой Одессы: огромные «хаммеры» и «бенцы» последних моделей, стоящие миллионы долларов летние виллы олигархов. Окна моего отеля в этом закрытом поселке выходили на бассейн, а за ним простиралось Черное море. Юные красавицы в бикини плавали в бассейне, а их пожилые бойфренды в темных солнцезащитных очках и спортивных штанах наблюдали за ними, лежа в шезлонгах. Такой была новая Украина. Ее богатство как экономической колонии и житницы России складывалось уже более века.

Спуститься к бассейну я не рискнул и, удобно расположившись в своем шикарном номере из плитки и стекла, приступил к планированию исследовательского маршрута. Мне предстояло проследовать от портов по зерновым путям, посетить музеи, городские архивы и прогуляться по еврейскому кварталу. Там были склады, которые я хотел осмотреть, и дороги, по которым можно было побродить. Я надеялся, что, увидев город с воды, смогу разглядеть торговые пути, позволившие Одессе стать местом, откуда украинская пшеница отправлялась в путешествие по морю. Моей следующей остановкой должен был стать Стамбул, откуда черноморское зерно издавна переправлялось в другие страны. Я задавался вопросом: как дешевизна американской пшеницы сподвигла российского императора и десятки тысяч французских граждан вложить деньги в железную дорогу до Риги в 1880-х гг., а затем в невероятно длинную транссибирскую магистраль до Маньчжурии? Еще в 1895 г. Парвус утверждал, что долги, накопленные Российской империей при строительстве этих путей, приведут к голоду, мировой войне и революции. Следуя по стопам Парвуса, я узнал гораздо больше.