В любви и на войне одно и то же: крепость, ведущая переговоры, наполовину взята.

Клеврет? Слово-то какое красивое. Ещё бы знать, что оно значит. Нет, так-то понятно. Что-то наподобие злого помощника. Хотелось до корней докопаться.

Мустафа-ага был тучен и пузат, под халатом даже титьки приличные виднелись. Он понимал, что сила на стороне этого огромного русского генерала, но природная спесь не давала ему это понимание принять.

– И тебе привет, дорогой. Как здоровье шаха? Я слышал он отлично играет в шатрендж[5], хотелось бы сгонять с ним партеечку, – Брехт не знал, что делать с этим сборщиком налогов. Может, если прямо сейчас его убить, то город бросит дурить и сдастся.

– Как посмел ты, гяур, напасть на подвластный моему господину город? Ты знаешь, что такое «чуб хурден»?

– Нет, брат, поясни?

– Я вазург, а не брат тебе, а чуб хурден – это «съесть палку» или быть побитому палками. Ты хочешь отведать палок, гяур?

Вечер перестаёт быть томным.

– Ладно, давай так, «небрат» вазург. Вы сдаётесь, и я по доброте душевной и из человеколюбия вас отпускаю с пушками и знамёнами, и даже с деньгами, что ты собрал. Ты летишь к хану, рассказываешь о том, что хан Дербента напал на подвластные шаху города. Потом он приходит с войском меня покарать. А тебе он, после того как меня покарает и кишки мне набьёт шекинской землёй, которую я посмел осквернить своими гяурскими сапогами, выдаст орден и отдаст весь Азербайджан. Будешь начальником провинции. Как предложение?

Выслушав перевод, Мустафа-ага засмеялся. Не деланно так: «ха-ха-ха», а весело, вот так: «ха-ха-ха-а».

– Зиллэ-Султан так и поступит, он прикажет набить твои кишки землёй, – и хотел было гордо развернуться.

– Стоять! – Брехт выдал басмачу хук справа, потом ногой пнул по причинному месту вышедшего вместе с агой перса в кольчуге и врезал ему коленом в пятачок, когда тот согнулся.

– Анестезия, – пояснил он впавшему в столбняк Баграту. – Кто этот страшный Зиллэ-Султан?

– Не… Не… Не знаю.

– Эх, двоечник, правильно тебя из того медресе выгнали. Пошли.

Пётр Христианович наклонился над Мустафой-агой, взял его за шиворот и поволок по дороге от города. Сзади, на стенах, пребывали в прострации не долго. Успел шагов десять Брехт всего сделать. Поднялся вой, и в ворота полезли невер… тьфу, правоверные.

– Огонь! – князь Витгенштейн махнул рукой.

Бабах. Слабенький залп, что такое два ядра, но преследователям хватило, отпрянули на время. Потом снова завопили. Брехт ускорился, не побежал, все же знают, что вид бегущего генерала в военное время вызывает панику. На широкий шаг перешёл.

– Триста тридцать три! – прокричал Емельян, и двенадцать пуль нашли ровно двенадцать жертв.

Всё, больше никто никуда не бежал. Плохо. Пётр Христианович прямо чувствовал, как со стены ему между лопаток стрелок целится.

Бах. Выстрел раздался не позади, а от группы егерей, в балахонистых зелёных костюмах. И дальше защёлкали, заставляя всех стрелков противника или свалиться со стены мёртвыми, либо залечь за зубцами. А тут и помощь подоспела. Двое мариупольских гусар на конях подлетели, один перехватил агу этого, а второй прикрыл конём Брехта. Через минуту всё успокоилось, они отошли на расстояние для малокалиберных гладкоствольных ружей недоступное и к тому же стрелять особо никто и не лез. Егеря устроили что-то типа конвейера. Один стрелял, другой целился, третий заканчивал зарядку штуцера, двенадцатый только её начинал. В воздухе всё время была пуля. При этом егеря не стояли колом в дыму, а перебегали с места на место, выныривая из плотного облака порохового.

– Отставить! – гаркнул что есть мочи Брехт. Угробят же ружья, там уже все нарезы свинцом забиты. Разорвёт к чёртовой матери. Ещё и сами без глаз останутся. Зачем ему двенадцать безглазых преподавателей физкультуры и шагистики.

Егеря услышали, вынырнули из очередного бело-серого облака и трусцой ушли на недосягаемое для врага расстояние.

– И что теперь, Петер-хан?! – попытался изобразить сердитость шурин. – Так нельзя вести переговоры.

– Подождём.