Счастливые дни Ник мог пересчитать по пальцам. За тринадцать лет, которые он прожил на свете, их было у мальчика, может быть, три, от силы — четыре. Но они и в подметки не годились сегодняшнему дню! Сегодня отчалит пароход и поплывут они с отцом в далекую, таинственную Африку. Но это еще не все. Сегодня в Сан-Франциско приедет советский премьер-министр Никита Хрущев. И он — Ник — увидит этого великого человека, который объявил войну войне! А войну Ник ненавидел всей своей маленькой душой.

Правда, сам он не испытал военных невзгод. Но у отца свисал с плеча плоский пустой рукав. Это наделала война. Да и не только это! В семье говорили, что, не случись такого несчастья, — был бы Сэм Барроу не рядовым юристом, а компаньоном фирмы.

Отец Ника часто уезжал по делам фирмы в разные концы света. И каждая поездка начиналась со слез мальчика. Он просил взять его с собой, но ему отказывали: то не было лишних денег, то еще что-нибудь мешало. Наконец отец дал обещание: взять Ника в поездку, как только ему исполнится тринадцать лет. И надо же было так повезти — поехать не куда-нибудь там в Мексику или Бразилию, а в Африку — на другой континент!

В тот день весь город вышел на улицы, украшенные разноцветными транспарантами и лозунгами. Нарядный, праздничный Сан-Франциско кипел. Кинооператоры и репортеры с боем занимали выгодные позиции. На тротуарах шпалерами выстроились жители города. Трудная для английского произношения, но уже ставшая знакомой и привычной фамилия Хрущев звучала на разные лады.

Нику посчастливилось. Он очутился в той толпе, которая окружала гостиницу. Сюда и подъехали машины с гостями. Ник сразу же узнал Хрущева. Он добродушно отвечал на многоголосый гул приветствий: дружески махал шляпой, кивал головой и улыбался запросто, как добрым знакомым. Выйдя из машины, он потряс в воздухе соединенными руками и поклонился в сторону собравшихся.

В толпе раздались возгласы:

— Гуд дэй[46], мистер Хрущев!

— Пиис![47]

— Уэлкам[48], Никита Хрущев!

— Фрэндшип![49]

Никита Сергеевич вместе со своими спутниками вошел в гостиницу. Толпа вплотную придвинулась к дверям. Ник оказался у вереницы машин.

А дальше все произошло само собой. Прижавшись к полированному крылу, Ник увидел прямо перед носом красный, весело трепещущий флажок с серпом и молотом. Рука мальчика потянулась к нему и выдернула его из зажима…

* * *

Шахтеры получали получку здесь же, у входа в шахту через забранные толстой железной решеткой окна конторы. У одного окна выстроилась очередь белых, у второго стояли негры, метисы, индийцы. Получку выдавали по группам: белым — полностью, цветным и черным — половину, а женщинам и детям — и того меньше.

Негр Зулу с маленьким, очень похожим на него братом Тису стояли в самом хвосте черной очереди. Зулу работал отбойщиком, Тису — откатчиком. Один весь день вгрызался отбойным молотком в упругую грудь угольного пласта, а другой откатывал тележки с жирными, тускло поблескивающими кусками антрацита. Вдвоем они зарабатывали ровно столько, сколько нужно, чтобы не умереть с голоду.

Зулу было лет тридцать пять. Черные, коротко подстриженные волосы непослушно топорщились на его голове. Шоколадного цвета лицо отличалось мягкими, женственными линиями. И вся его фигура выделялась из толпы крепких угловатых мускулистых шахтеров. Голос у Зулу звучал на полтона выше хриплых голосов углекопов.

Зулу не ходил в кабак, не курил, не сквернословил. Над ним подшучивали, под горячую руку называли презрительно бабой. Он терпеливо выслушивал обидные словечки и ничего не отвечал. Но стоило кому-нибудь задеть брата — негритенка Тису, как Зулу преображался и обидчик узнавал силу его небольших, но каких-то острых, наносящих резкую боль кулаков.

И еще одно обстоятельство заставляло уважать Зулу. Он первый поднимал голову против притеснений, и на него первого опускалась плеть надсмотрщика Хьюго. Зулу передергивал узкими плечами, прикрывал руками грудь и не склонялся ни под какими ударами. Глаза у него разгорались, как у дикой кошки, и даже Хьюго в эти минуты не мог выдержать его взгляда. Отплевываясь и ругаясь, он отходил прочь. А Зулу шел к Тису, который всякий раз, когда плеть опускалась на брата, кричал пронзительно и жалобно. Старший брат ловко брал его на руки и ласкал нежно, с материнской теплотой.

Уголь братья добывали не так давно. И никто не знал, да и не интересовался, откуда они родом, как попали в Трансвааль на шахту близ реки Лимпопо.

Ровно в семь часов окна за решетками открылись. Началась выдача денег. Первый белый, получив несколько бумажек и монет, отошел шага на три, пересчитал деньги и бросился назад, к окошку, яростно расталкивая очередь.

— Эй, кассир! Почему недодал? — закричал он, пробившись к решетке.

Оттуда послышался равнодушный голос:

— Так велел хозяин.

Очередь белых заволновалась. Черные молчали, выжидательно поглядывая на широкую спину переднего метиса, заслонившего все окно. Но вот и он, прильнув к железным прутьям, заговорил что-то отрывисто и возмущенно. Черным тоже срезали и без того нищенский заработок.

Вокруг конторы загудели взволнованные голоса. Окна захлопнулись. На крыльцо вышел высокий костистый надсмотрщик Хьюго. Шум утих.

— Вы что же, пример черным собакам показываете? — спросил он, обращаясь к толпе белых шахтеров. — Уголь пошел не тот. Наша компания терпит убытки. А чтобы вы поняли, чем это пахнет, — выдачу денег отменяю! Приходите через три часа. Поостыньте немножко!

— А нам? — спросил Зулу.

— А вам?.. У вас головы тупые. Вам потребуется больше времени для размышлений. Вы получите деньги завтра после работы. Да не вздумайте шуметь, как сегодня!..

Возражать или настаивать было бесполезно. Белые, не нарушая очереди, уселись на усыпанную угольной крошкой землю, чтобы переждать три томительных часа. А черные понуро побрели в крааль — небольшую деревушку, расположенную на берегу Лимпопо. Здесь в глинобитных хижинах, покрытых тростником, жили негры, метисы и индийцы. По строгим законам Южно-Африканского Союза они не имели права поселяться в других местах. Даже для того, чтобы на несколько часов покинуть крааль, требовался специальный пропуск.

Вереница измученных людей растянулась по пыльной дороге. Каждого сверлила мысль — как прожить оставшиеся до получки сутки.

— Эту беду привез безрукий янки! — сказал метис, которому удалось получить деньги. — Видел я его сегодня утром. Приехал в автобусе из Претории. Заходил в контору. И бой[50] с ним…

— Нет, Бен, — возразил Зулу. — Кто едет в автобусе, тот сам бедняк. Беду жди от людей, которые в собственных машинах разъезжают, — от богатых! Вот ты — бедняк. Разве ты сможешь причинить нам зло?

— Нет, конечно!

— Так поделись с нами получкой! А завтра мы тебе все отдадим. Посмотри, люди еле идут! Они и вчера не густо ели!

Услышав такие разговоры, шахтеры замедлили шаги. По толпе прошел одобрительный ропот. Бен посмотрел на изможденные лица товарищей и протянул Зулу деньги.

— Будем делить? — спросил негр.

— Что тут делить? — послышались голоса.

— Разделим, — значит, все голодные останемся!

— Бери деньги и готовь на всех завтрак и ужин!

Шахтеры знали, что Зулу честный малый и не оставит себе ни цента. Кроме того, он славился в краале особым кулинарным талантом.

Зулу согласился.

— Хорошо. Пусть будет по-вашему! Сегодня и завтра мы что-нибудь поедим. А что будет с нами через несколько дней, когда кончатся деньги? Ведь завтра мы получим меньше, чем в прошлый раз!

На дороге стало тихо. Шахтеры угрюмо смотрели под ноги.

— Я предлагаю завтра не выходить на работу. Сядем у конторы и будем ждать, пока нам не заплатят полностью!

За такие речи в Южно-Африканском Союзе нетрудно попасть в тюремную камеру. Шахтеры испуганно посмотрели по сторонам. Никто не поддержал Зулу, но и возразить было нечего.

— Это надо обдумать! — сказал Бен. — А на голодный желудок голова не варит. Ты давай готовь! А там видно будет!

После жалкого ужина Зулу собрал ребят крааля.

— Берите ваши сетки и отправляйтесь на реку! — сказал он. — Весь улов отдадите Тису!

Власти еще не успели запретить африканцам ловить рыбу в Лимпопо, и Зулу надеялся, что какая-нибудь мелочь попадется ребятам.

Тису спустился по обрывистому берегу первый и замер от удивления. Внизу с камня на камень прыгал белый мальчишка со спиннингом. Жизненный опыт подсказывал Тису, что лучше не связываться с белым. Но зачем он зашел на территорию крааля? Пусть живет в городе и не лезет в места, отведенные для черных. Вспомнились Тису и слова Бена, что беду привез янки с мальчишкой. И вспыхнула кровь у негритенка. Он нагнулся, схватил горсть мокрого вязкого ила и запустил комок грязи в незнакомого мальчишку.

Тот обернулся и ловко спрятался за большой камень, увернувшись от второго комка грязи. Из-за камня показался красный флажок. Тису бросил еще одну горсть ила.

— Ослеп, что ли? — крикнул по-английски белый мальчишка. — Не видишь, какой я флаг поднял? За мир и дружбу!

Тису, который собирался после третьего комка удирать в крааль, прислушался. Мальчишка выглянул из-за камня.

— A-а! Дошло? То-то! Этот флаг у меня чуть с руками на пароходе не оторвали! А когда узнали, что мне его сам Хрущев подарил, один банкир сто долларов давал. Говорит: «Всё в моей коллекции сувениров есть, а такого флага нет!» Но я не отдал!

Тису слушал, но не подходил.

— Иди сюда! — позвал Ник. — Не бойся! Я сказал — мир и дружба!

— А не врешь? — спросил Тису.

— Вот чудак!

Ник на минуту задумался, подыскивая убедительные слова, и выпалил:

— Хочешь, я тебе спиннинг дам половить рыбу? Это получше, чем твоя сетка!..

Утром в краале ели свежую рыбу. Раздавая шахтерам маленькие жареные ломтики, Зулу задавал каждому один и тот же односложный вопрос:

— Ну?

В ответ все поднимали кулак с отогнутым кверху большим пальцем. Так началась забастовка.

В шахту опустились только белые. Остальные углекопы демонстративно расселись вокруг конторы.

Вышел надсмотрщик Хьюго. Он сразу смекнул, что означают эти неподвижные молчаливые фигуры, и разразился потоком проклятий:

— Грязные твари! Чем вы думали, черномазые морды? Не дождались вечера? Ну, хорошо! Тогда будете ждать денег три года! Вы что, забыли, сколько лет тюрьмы полагается вам за участие в забастовке? Отвечайте!

Шахтеры молчали. Никто не повернулся в сторону надсмотрщика, будто его и не было здесь. Разъяренный Хьюго кинулся к сидящим углекопам. Первый удар достался Бену. Он вскочил на ноги. А Хьюго лупил кулаками направо и налево.

— В шахту! В шахту! В шахту! — орал он.

К шахте не пошел ни один человек. Поднятые ударами люди выстроились в колонну и запели песню свободы. Бен, размахивая длинными руками, двинулся в обход конторы. Сзади него пошли Зулу и Тису. К ним присоединились другие шахтеры. Вокруг конторы закружилось темное человеческое кольцо. Люди шли по замкнутому кругу и пели на древнем языке, звучавшем в Африке еще тогда, когда ни один колонизатор не ступал на землю черного материка.

Хьюго метался внутри круга, что-то кричал, но его голос тонул в дружном хоре, выводившем ритмичную мелодию. Надсмотрщик убежал в контору. А кольцо все кружилось, то суживаясь вокруг дома с железными решетками, то расширяясь во весь двор шахты.

Так продолжалось минут двадцать.

В воротах показались Ник и Сэм Барроу. Они остановились, пораженные странной картиной.

— Праздник у них, что ли? — произнес Сэм.

Ник не ответил. Он приметил в черном кольце Тису и подбежал к нему.

— Вы что поете? — спросил он, ухватив его за руку.

Сэм Барроу успел заметить, как негритенок на ходу что-то сказал Нику. Но потом они скрылись за конторой, а когда появились снова с другой стороны, Ник улыбался во весь рот и помахивал красным флажком.

За забором провыли сирены. В ворота влетели две квелы — крытые полицейские машины. Как горох, посыпались из них люди в форме с резиновыми дубинками. Во дворе началось побоище.

Ник не успел закрыть улыбавшийся рот, как перед ним вырос полисмен. Увидев белого мальчишку, он придержал поднятую для удара правую руку, а левой потянулся к флажку. Ник инстинктивно закинул руку с флажком за спину и почувствовал, как чьи-то горячие пальцы взяли у него флажок. В следующую секунду полицейский выдернул Ника из толпы и оттолкнул в сторону. Отец подхватил его и отнес к воротам, где стояли Хьюго и управляющий шахты. Они видели все.

— Мистер Барроу, — сказал управляющий, — мы очень уважаем вашу фирму и ее представителей. Однако нам было бы весьма желательно, чтобы вы поскорее закончили свою миссию.

Сэм Барроу потрогал пустой рукав. Ник знал, что это признак гнева, и ждал, что отец вспылит. Так оно и случилось.

— Мне осталось работы на день, — сказал он. — И будь я проклят, если задержусь хоть на секунду дольше в вашем концлагере! Неграм, оказывается, и на родине жизни нет!

— О-о, вы какой! — многозначительно протянул управляющий. — Недаром ваш сын красным флажком побалывается!

— Да, я такой! — отрезал Барроу. — А флага жаль! Открою секрет, только вы в обморок не упадите! Это память о приезде Хрущева в Сан-Франциско!

Отчеканив эти фразы, Сэм Барроу взял Ника за руку и вышел за ворота.

Согнанных к подъемнику углекопов обыскали. Но флага не нашли. Тису успел опустить его в вентиляционный колодец. А когда избитые забастовщики очутились внизу, негритенок нашел его на дне шахты и, поблескивая в полутьме белыми зубами, подбежал к Зулу. Вне себя от радости, что флаг не зацепился где-нибудь в колодце, Тису забыл обо всем.

— Ма!.. — крикнул он, но Зулу не дал закончить: схватил и прижал его голову к животу.

Тису опомнился, но лицо его продолжало сиять.

— Смотри, флаг! — сказал он и осветил флажок шахтерской лампочкой. — Я тебе вчера рассказывал!

К ним подошли другие углекопы. Стало светлее.

— Советского Союза! — определил Бен.

Он работал раньше грузчиком в Кейптауне и разбирался в флагах.

— Как он попал к белому бою?

— Ему Хрущев подарил в Сан-Франциско, — ответил Тису. — А сейчас он наш с Зулу!

Это он добавил, чтобы кто-нибудь не попытался отнять флажок.

— Нет, Тису! — возразил Зулу. — Флаг — наш общий, шахтерский. Это советские рабочие протянули нам руку дружбы и помощи. Это Хрущев прислал нам привет и сказал: «Не сдавайтесь!» Так неужели мы сдадимся, отступим от законных требований?

Сзади шахтеров, угрюмо слушавших Зулу, лязгнула клеть подъемника. Показался Хьюго.

— Черные собаки! Вы еще не работаете? — закричал он.

Часть шахтеров начала расходиться.

— Приходите в Наклонную! — успел шепнуть Зулу.

Наклонная была местом тайных собраний. Эта заброшенная штольня считалась опасной. Подгнившие балки с трудом удерживали растрескавшуюся кровлю. Никто из белых не заходил сюда. Этим и воспользовались черные углекопы. Здесь собирались они иногда, чтобы поговорить без свидетелей.

Вход в штольню начинался на среднем горизонте. Крутой спуск с ржавыми рельсами уходил вправо и метров через пятьдесят приводил в просторную камеру с низко нависшим потолком.

Первым вошел в штольню Зулу. Он погасил свою лампочку, прислушался. Тихо. Поблизости — ни души. Издали доносился глухой перестук отбойных молотков. Звонко разбивались о камни капли воды.

Зулу, не оглядываясь и не зажигая света, направился вниз, к камере. Идти приходилось с большой осторожностью, чтобы не задеть за подпорки, поддерживавшие кровлю. Неловкое движение могло привести к обвалу.

Когда Зулу достиг поворота, сзади послышался шорох шагов. Но они не встревожили его — в заброшенную штольню мог зайти только свой человек. Вероятнее всего, это был Бен. Остальные не могли так быстро последовать за Зулу. Им нужно время, чтобы преодолеть страх, с детства внушенный белыми. Но Зулу твердо верил — они придут. Подумают и придут.

И Зулу не ошибся. Во мраке шахты скользили темные тени. Глухими переходами, узкими лазейками они со всех сторон подтягивались к Наклонной.

Как ни осторожны были шахтеры, Хьюго почувствовал неладное. Приметил он, что люди по одному покидают забои, хотел накинуться с плеткой на первого попавшегося под руку негра, но раздумал, вернулся к подъемнику и позвонил управляющему.

— Черные продолжают забастовку! — сообщил он. — Собираются на своем обычном месте — в Наклонной. Разрешите провести ту операцию, о которой я вам говорил?

Он помолчал, вслушиваясь в ответ. Добавил:

— Нет, нет! Ждать не буду! Прихлопнем только первых — зачинщиков. Не беспокойтесь — без рабочих рук не останемся!

Получив разрешение, Хьюго погасил лампочку и побежал к Наклонной. Он подкатил к входу в штольню порожнюю вагонетку. Заслышав шаги, притаился, пропустил мимо себя человека, который завернул в узкий проход, ведущий к камере. Затем легонько подтолкнул вагонетку вниз по ржавым рельсам.

Вагонетка покатилась, постукивая на стыках, с каждым метром развивая скорость. На повороте она по инерции соскочила с рельсов, сшибла одну подпорку, вторую… Земля тяжело дрогнула от рухнувшего с кровли пласта. Упругая волна воздуха ударила в лицо Хьюго. Что-то зловеще треснуло. Ломая подгнившую крепь, потолок штольни обрушился.

Шахта замерла, содрогнувшись от могучего многотонного удара. Потом откуда-то издалека донесся первый страшный крик. Паника, как прорвавшаяся сквозь плотину вода, неудержимо понеслась по штрекам и забоям. Шахтеры, побросав инструменты, кинулись к подъемнику. Но Хьюго оказался там раньше всех.

— Тихо! — заорал он, когда у главного ствола показались испуганные люди. — Обвалилась старая штольня! Никакой паники! Возвращайтесь назад! Опасности нет!

Люди остановились. Притихли. Из глубины шахты не долетало ни звука. Страх стал отступать.

— Жертв нет? Все целы? — спросил кто-то.

Шахтеры вскинули лампочки и посмотрели друг на друга.

— Какие жертвы! — крикнул Хьюго. — Обвалилась Наклонная, а там давно никто не работает.

По толпе пробежал холодный шорох нового испуга.

— Ма-а-ма! — прозвенел натянутой до предела струной высокий детский голос, и все услышали, как кто-то торопливо побежал прочь от ствола.

И тогда задвигалась, зашумела толпа.

— Там люди!

— Это он подстроил!

Тяжелый кусок антрацита просвистел над головами и ударился в подъемник рядом с Хьюго. Надсмотрщик пригнулся, прыгнул в клетку, и она полетела вверх…

К Наклонной бежали все — и белые и черные. Белые не понимали, почему в заброшенной штольне оказались люди. Но было не до расспросов. В шахтерах проснулось чувство, которое заставляет, забыв об опасности, идти на помощь другому. В такие минуты страха нет. И случись сейчас новый обвал, — никто не повернул бы назад.

Рой лампочек-светлячков, растянувшись в трассирующую цепочку, приближался к Наклонной. Добежав до того места, где еще совсем недавно начинался крутой спуск, люди остановились. В воздухе плавала не успевшая осесть угольная пыль. У входа в штольню громоздились груды обвалившейся породы. Вокруг них бегал Тису. В полутьме призрачно блестели его глаза и зубы. Он колотил кулаками в стену завала и звал жалобным охрипшим голосом:

— Ма-а-ма!.. Ма-а-а-ма!.. Ма-ма!..

Кто-то подошел к нему, обнял черной рукой за плечи.

— Не плачь и не мешай нам! Мы еще спасем твоего брата.

— Ма-ма!.. Ма-ма!.. — повторял негритенок.

— Что у него — мать там осталась, что ли? — спросил белый шахтер с сочувствием.

— Брат! — ответили ему. — Он, наверно, с перепугу его матерью называет.

— Зулу — не брат! — всхлипывая, произнес Тису. — Он — мама! Моя мама! Она ходила в мужской одежде, чтобы получать больше денег.

Секунду перед заваленной штольней стояла мертвая тишина. Но вот к осевшей породе подошел негр. Он выворотил большой кусок и откатил его в сторону. К негру присоединился белый. Люди бросились растаскивать завал. Появились отбойные молотки, лопаты. Притащили новые крепежные балки. Шахтеры работали молча, ожесточенно. Через каждые полчаса передних проходчиков сменяли другие. Люди знали, что их усилия могут оказаться напрасными, но каждый надеялся на лучшее.

В шахту спустился управляющий с пятью вооруженными полисменами. Они подошли к месту спасательных работ, посмотрели на шахтеров и, не сказав ни слова, вернулись обратно. Хьюго внизу не появлялся.

К вечеру штольня была очищена до поворота. Нашли искореженную, раздавленную вагонетку. Теперь все поняли, как и почему произошло несчастье. Вагонетку обступили. Работы на минуту прекратились. И тут шахтеры услышали со стороны завала, круто уходящего вправо, негромкие звуки. Кто-то возился за перемычкой.

— Ма-ма! — еще раз крикнул Тису. На этот раз его голос дрожал не от слез.

С новой силой набросились шахтеры на преграду, отделявшую их от замурованных товарищей. Через час работавший впереди белый почувствовал, что его обушок, пробив последние сантиметры породы, встретил пустоту. В отверстии мелькнул огонек. Просунулась черная узкая рука. Шахтер схватил ее и потряс, не смущаясь тем, что это была рука черного человека. Впрочем, сейчас эти две руки по цвету и не отличались друг от друга. Только одна была широкая, мозолистая, с лопатообразными толстыми ногтями, а другая тонкая, с длинными пальцами.

С удвоенной энергией принялись шахтеры расчищать завал. Замелькали кирки и лопаты, расширяя отверстие. Рухнул и рассыпался последний пласт породы. Тису проскользнул в образовавшийся проход и повис на шее у Зулу. За негритенком полезли остальные. По ту сторону завала, кроме Зулу, были еще четыре человека. Их окружили. Десятки дружеских рук протянулись к ним. Потом все повернулись к Зулу.

— Так ты женщина? — спросил один из белых шахтеров.

Тису резко раскинул руки и заслонил собой мать. Он был ей по грудь. Худой, тощий подросток стоял лицом к толпе с вызывающим и гордым видом.

— Что же ты молчишь? Правда, что ты женщина? — повторил белый свой вопрос.

— Это моя мама! — ответил Тису. — И зовут ее Нга! Негритянка положила руки на плечи сына.

— Да, я женщина! — сказала она. — Но я обманывала не вас, а их! — Нга указала рукой вверх.

— Пять лет не снимала я мужской одежды и работала за мужчину, чтобы кормить сына. Муж мой в тюрьме. И мне не стыдно, что я ношу его одежду. Стыдно должно быть вам, что ваших жен и дочерей не считают за людей! Стыдно за то, что нет у вас смелости жить по-человечески и требовать к себе человеческого отношения. И дело здесь не в цвете кожи! Вот вы — белые. А намного ли лучше нашего вы живете? А смелее ли вы нас, черных? От вас отняли часть заработка, а вы и не подумали бороться! Покорно получили гроши, покорно пошли на работу! Значит, и у вас нет настоящей мужской смелости! Так пусть же у меня, у женщины, у негритянки, будет эта смелость! Пусть я первая в шахте подыму этот флаг чудесной страны и скажу: «Почему мы не можем сделать нашу родину такой же счастливой и свободной?»

Нга вытащила красный флажок и подняла его в вытянутой руке.