Главное жилище рода Тота[1] стояло у холма, куда воды великого Хапи[2] не доходили даже в годы самых бурных наводнений. Это была невысокая, но довольно просторная хижина с глинобитным полом, со стенами и крышей из переплетенных стеблей папируса и тростинка. Снаружи плетенку обмазывали глиной и илом.

Главное жилище принадлежало Ахаверу — старшине рода Тота. Сюда часто заходил Нехси, старый седой жрец. Остальные люди рода старались не приближаться к хижине. Ахавер хоть и мудр, но кто знает, что может набрести в его большую угловатую голову с черными густыми волосами. Единственный, кто решался приходить к Ахаверу, был Уахен — любимец всего рода…

Но вот уже трижды разливался Хапи, а Уахена нет: пропал где-то в стране Иаа[3]. Ахавер послал его туда за слитками красного мягкого металла, из которого делали лопаты и мотыги. В Кеме[4] меди не было, а каменные лопаты и мотыги гораздо хуже медных.

Не только родственники вспоминали об Уахене. Сам Ахавер часто всматривался вдаль, на восток. Но на тропинке, убегавшей к границам Кеме, никто не появлялся. Вот и сегодня старшина напрасно вглядывался в голубые тени равнины.

Ахавер спустился с холма. У самой хижины он встретился с Нехси. Старик почтительно склонился перед старшиной рода. Большой священный Тота, выточенный из слоновой кости, тяжело свесился с тощей шеи жреца.

— Ты, мудрец! — хмуро сказал Ахавер. — Где Уахен?

— Я только след на пыли от ног мудрости, — смиренно возразил жрец. — Мудрость и знание — в руках Ра![5]

— Я направил его в Иаа по твоему совету! — продолжал Ахавер. — Ответь мне, где Уахен? Где лучший виноградарь рода Тота? Не по злому ли умыслу нашептывал ты мне его имя, когда я решал, кого послать за медью?

Нехси нахмурил брови, но его голос по-прежнему звучал тихо и смиренно.

— Я сказал ему на прощанье: «И обнимешь ты детей своих, и успокоишься в гробнице своей!»[6] Такие слова даром не говорят! Вернется Уахен… Три осла, навьюченных просом, кожами и вином, ушли с ним. А это много! Будет у нас медь…

Ахавер молчал. Он знал, что старый жрец боится умных людей и будет рад гибели Уахена. Но что мог Нехси сделать отважному смельчаку, который отправился в далекую страну Иаа? В этом долгом и опасном пути все зависело от самого Уахена.

— Не говори плохих слов, — прервал молчание Нехси, видя, что Ахавер все еще хмурится. — Взгляни — Ра вступает![7] В такое время нехорошо браниться!

Ахавер посмотрел на солнце, уплывающее за горизонт, потом еще раз взглянул на тропинку. Тени сгущались. Но его глаза уловили на равнине движение. Он вздрогнул и приподнял голову. Жрец тоже посмотрел на тропинку.

— Человек!.. — произнес он.

Ахавер не ответил.

— К нам идет, — добавил жрец.

Ахавер молча наблюдал за темной человеческой фигурой, чуть видневшейся среди зарослей.

— Не Уахен! — со скрытым облегчением определил Нехси.

Ахавер и сам видел, что это не Уахен. Он отвернулся и, пригнувшись, вошел в хижину.

Не торопись! — прошептал вдогонку Нехси. — От радости не прячутся, а от горя не спрячешься. Но радости ждать неоткуда. Быть беде…

И беда пришла.

Это был вестник, посланный соседним мирным племенем. Он сообщил, что из Пунта[8] идут кочевники. Они уже не раз совершали набеги на племена земледельцев и скотоводов, поселившихся по берегам Хапи. Хорошо вооруженные, привыкшие к охоте на зверей, кочевники были сильными воинами. Земледельцы и скотоводы отвыкли от оружия и не могли дать отпор врагам. Они пытались защищаться, но всякий раз пришельцы оттесняли их к прибрежным зарослям. Потеряв друг друга из вида, мирные жители бросались в разные стороны и прятались поодиночке в тростнике и папирусе. Большинству удавалось спастись, потому что никто не знал тайные тропы у Хапи так хорошо, как они.

Разграбив селения, перебив скот и разрушив хижины, кочевники уходили. И тогда из тростников появлялись хозяева опустошенных земель и превращенных в руины селений. Справив погребальные обряды и похоронив убитых, они принимались за работу: восстанавливали засыпанные оросительные каналы, заново строили хижины, собирали оставшееся зерно, чтобы весной засеять поля, пересаживали поломанные и выдернутые с корнями виноградные лозы.

Плодородная земля быстро залечивала раны. Жрец произносил заклинанья, обращаясь к богам с просьбой уберечь род от набегов. Но проходил год-другой, и кочевники вновь появлялись из Пунта, неся с собой смерть и разрушение…

Выслушав гонца, Ахавер приказал накормить его и заперся в хижине с Нехси.

А наутро был созван Большой Совет. Весь род Тота собрался у главного жилища. Из хижины вышел Ахавер, за ним — Нехси. Жрец был увешан бусами из морских раковин. Причудливой формы побрякушки торчали из его ушей. Такой наряд не предвещал ничего хорошего. В толпе воцарилось тревожное молчание.

— Люди Тота! — мертвенным голосом воззвал Нехси. — Богиня Сохмет[9] гневается на нас! Она снова послала кочевников на берега Хапи! Готовьтесь к пляске Муу![10]

Ряды собравшихся заколебались. Раздался плач.

Жрец поднял над головой выточенную из слоновой кости священную птицу Тота.

— Готовьтесь к пляске Муу! — повторил он.

— Готовьтесь к битве! — возразил кто-то громким голосом.

Руки жреца, поднятые кверху в заклинании, замерли. Ахавер привстал с обрубка дерева. Все повернулись на голос. В задних рядах стоял Уахен.

— Готовьтесь защищать свои жилища и поля! — продолжал он. — Я привез медь. Готовьтесь делать топоры и наконечники стрел! У кочевников нет медного оружия. Мы сильнее их!

— Уахен! Уахен! — пронеслось по толпе.

К Уахену бросилась жена, стройная черноволосая Тентира. Бронзовый от загара крепыш Вади повис на шее отца.

— Уахен! — злобно сказал жрец. — Ты нарушаешь все законы Тота! Ты прервал мою речь! Разве тебе не страшен гнев Ра?

Повелительным жестом старшина рода остановил жреца.

— Ты привез медь, Уахен? — спросил он.

— Да, Ахавер! Два осла вернулись со слитками меди. Третий пал в дороге. Я выполнил твой приказ! Мы успеем подготовить к приходу кочевников много хорошего оружия.

— Нет, Уахен! — возразил Ахавер. — Люди Тота не должны тратить металл на оружие. Оно будет отнято кочевниками, и медь пропадет даром. Мы зароем драгоценные слитки в землю, выждем в тростниках, когда враги уйдут с нашей земли, и тогда разожжем большие костры, чтобы ковать лопаты и мотыги. Так делали наши отцы! Так и будет!

Люди стали расходиться по своим хижинам. Тревога щемила их сердца.

— Готовьтесь к пляске Муу! — кричал им вслед жрец Нехси.

Далекое эхо повторяло этот мрачный призыв: «У-у, у-у, у-у!».

В хижине Уахена все осталось таким, каким было, когда виноградарь покинул родное селение. Глиняным ковшиком Уахен зачерпнул холодную воду из большого кувшина, врытого в пол хижины, отпил несколько глотков и присел на скамейку. Снаружи доносилось потрескиванье огня в очаге: Тентира готовила еду. Пахло рыбой, горячим хлебом и ароматными корнями.

Вади не отрываясь смотрел на отца. Он ждал, когда тот начнет рассказывать о далекой стране Иаа. Но мысли Уахена были заняты другим.

— Слушай, сын! В прошлый набег тебя спасла мать. Она по пояс в воде пряталась с тобой в зарослях папируса, согревала тебя своим дыханием. Теперь ты совсем большой. Сам должен помогать нам… Найди потайное место и вырой яму. Мы спрячем туда посуду и одежду.

Вади вскочил, но остановился в дверях.

— Отец, скажи, Неужели ты, такой большой и сильный, боишься кочевников? И все в нашем роде сильные! Почему же мы бежим от них, как козы от льва?

— Иди, сын! — строго сказал Уахен. — Тебе еще рано обсуждать дела старших. У нас нет хорошего оружия и мы не привыкли воевать.

Вади ушел. Уахен долго сидел, глядя в земляной пол. Он думал над тем же, над чем и Вади. Почему их род должен терпеть набеги кочевников? Почему люди Тота не могут разбить их и спокойно зажить на плодородной и богатой земле Хапи? Ахавер говорит не надо тратить медь на оружие. Нехси призывает не к борьбе, а к пляске Муу. Может быть, они хотят, чтобы несчастье не уходило из рода Тота? Напуганные люди послушны жрецу и верят, что только его заклинанья могут помочь им. Может быть, в этом причина?..

В тот день люди Тота работали до глубокой ночи. Они прятали все ценное, что накопилось за годы напряженного труда, и готовили старое оружие: луки и копья. Такое же оружие имели и кочевники, но они умели ловко пользоваться им. А люди Тота привыкли держать в руках лопаты и серпы, а не луки.

Восток уже алел, когда погасли последние костры. Селение заснуло. Уахен устроился рядом с хижиной на циновке. Тентира и Вади спали внутри.

Над Хани висел рогатый месяц. На равнине лаял шакал. Из зарослей тростника доносилось тяжелое чавканье — какие-то крупные животные шли на водопой.

Вдруг над водами широкого Хапи пронесся низкий гортанный крик. И, точно по команде, замерли все остальные ночные звуки. Крик повторился, но уже гораздо ближе. Когда он прозвучал в третий раз — все жители селения были на ногах. Это караульные передали сигнал о приближении кочевников.

Мужчины, схватив оружие, бросились к главному жилищу и столпились здесь, молчаливые и угрюмые. Женщины с детьми стали отходить к Хапи, туда, где предутренний ветерок шелестел высокими тростниками.

Минут через двадцать прибежал караульный, который первым заметил врага. Мужчины расступились, чтобы он мог подойти к Ахаверу, стоявшему вместе с Нехси у самого входа в хижину.

— Ахавер, — с трудом переводя дух, сказал караульный. — Их много! Они идут по обоим берегам Хапи… Я видел, как они переговаривались языком факелов.

— Далеко они?

Караульный не успел ответить. Из-за туч, прикрывавших горизонт, показался околышек солнца. Лучи брызнули на холм и неярким ласковым светом залили хижину и толпу смуглых мускулистых людей Тота. Все склонили головы, приветствуя появление светила. И в этот момент над согнутыми спинами мужчин просвистела первая стрела. Она ударилась в стену хижины рядом с Ахавером и, пронзив ее, ушла в плетенку по самые перья. Раздался боевой клич кочевников. Из леса высыпало полсотни черных полуголых фигур.

Мужчины рода бросились за хижину, а Нехси нырнул в темную дверь главного жилища. Жрец чувствовал себя здесь в безопасности. Он знал, что кочевники побоятся вступить в рукопашную схватку. Оставаясь недосягаемыми для стрел осажденных, они начнут обходить холм. Их кольцо не сомкнется лишь в одном месте — у тропинки, которая ведет к берегу Хапи. Окруженные со всех сторон, осыпаемые стрелами, люди Тота начнут отступать к реке. Тогда и он, Нехси, кинется по тропинке в тростники.

Так было уже не раз. Так произошло и в этот день. Кольцо врагов подковой охватило холм. Теперь стены хижины больше не защищали осажденных. Один за другим падали люди Тота, пораженные стрелами кочевников. Уахен выпустил по врагам три стрелы, но ни одна из них не долетела до цели.

Ахавер дал сигнал отступать. Мужчины кинулись по тропинке к зарослям. Они бежали в панике, ни о чем не думая, лишь бы добраться до зеленой стены.

Впереди Уахена бежал Нехси. Он отчаянно размахивал руками и тяжело дышал, вобрав голову в плечи. У зарослей жрец поскользнулся и упал. Но точно пружина подкинула его старое тело. Он вскочил и скрылся в тростнике. Священный Тота, оброненный жрецом, остался лежать на тропинке. Уахен на бегу подхватил тяжелую костяную птицу и тоже скрылся в зарослях.

Солнце стояло уже высоко, а кочевники все еще шарили по тростникам. Разбившись на небольшие отряды, они разошлись по звериным тропам и вылавливали поодиночке тех, кто не успел хорошо спрятаться. Короткий предсмертный крик взлетал над зарослями — и опять все замолкало, пока в руки кочевников не попадала новая жертва.

Уахен вместе с Вади, который разыскал отца в гуще тростника, лежал под огромной корягой, занесенной сюда во время разлива. Бессильную ярость чувствовал Уахен, прислушиваясь к каждому шороху. За всю жизнь ни разу не пришлось ему схватиться в рукопашную с врагом. Он ощущал силу своих мускулов. Они невольно напрягались — и упругие желваки перекатывались под кожей. Встретиться лицом к лицу с кочевниками — вот чего хотелось ему больше всего. И тогда ни один из пришельцев не устоял бы перед ним. А если бы весь род Тота плечом к плечу вплотную подошел к кочевникам? Не многие из них вернулись бы из набега.

Но это понимали и кочевники. Поэтому они не вступали в открытую схватку, предпочитая вылавливать людей Тота поодиночке.

Вблизи коряги, под которой прятались Уахен и Вади, послышались шаги. Отец и сын прильнули к земле и замерли. Показались черные фигуры кочевников. Их было пятеро. Они медленно шли сквозь тростник, внимательно осматриваясь по сторонам. На таком расстоянии Уахен легко мог выпустить из-за укрытия смертоносную стрелу. Но не успел бы он второй раз натянуть тетиву, как кочевники пронзили бы и его, и Вади своими длинными копьями. Будь с Уахеном хотя бы еще двое из мужчин рода!..

Черные фигуры проскользнули мимо. Уахен в порыве злобы сжал пальцы в кулак и вдруг почувствовал: ведь он сжимает в руке священного Тота, потерянного жрецом.

Смутная догадка мелькнула в голове Уахена. Взгляд остановился на куче бамбуковых палок, занесенных половодьем.

— Вади! Ползи… Притащи! — прошептал он, указывая на бамбук.

Вади послушно пополз между кочек. Пока смуглое тело мальчика ящерицей скользило по болоту, догадка Уахена превратилась в уверенность…

Разбежавшиеся по тростникам люди лежали в своих временных убежищах. Когда поблизости не было ничего подозрительного, они взбирались на кочки и, вытянув шею, вглядывались сверху в сплошное зеленое море. По легкому покачиванию тростника они определяли, где находятся враги.

Один из мужчин выглянул поверх зарослей и замер в удивленной позе. Он увидел над тростниками бамбук с лоскутком кожи. На самом верху палки сидел священный Тота. Что мог означать этот непонятный сигнал? Может быть, враги уже покинули заросли и жрец созывает людей, чтобы обратиться к богам с благодарностью за спасенье? Поколебавшись с минуту, мужчина пополз к знаку.

Вскоре к Уахену подползли еще четверо из тех, кто прятались поблизости и заметили сигнал. Уахен расставил их вдоль тропки, по которой недавно прошли кочевники. Мужчины притаились. Ждать им пришлось недолго. Раздалось легкое похрустыванье, из зарослей показались трое кочевников. Пять стрел почти одновременно сорвались с тетивы. Выпущенные с близкого расстояния, они били наповал. Только один кочевник успел издать хриплый вопль.

Люди Тота оттащили убитых с тропки и приготовили новые стрелы.

— Стойте здесь! — сказал Уахен. — А я со священным Тота поползу дальше — соберу людей рода. — И он исчез в тростниках. Вади скользнул в заросли за отцом.

То тут, то там над высокими метелками тростника взлетала священная птица, призывая к отпору. Уахен зигзагами пробирался по зарослям, собирал людей и оставлял у троп засады.

К вечеру на топких берегах Хапи лежал не один десяток сраженных кочевников. Пришельцы поздно догадались, что тростниковые заросли стали для них ловушкой. С воплями бросились они на чистое место, подальше от болота.

— За мной! — крикнул Уахен, потрясая бамбуковой палкой.

Люди Тота кинулись преследовать врагов. Заросли остались позади. Но теперь уже ничто не могло остановить окрыленных победой мужчин рода. Они бежали, видя впереди Уахена с высоко поднятым над головой костяным ибисом.

Кочевники миновали селение и устремились к лесу, откуда они появились на восходе солнца. Их осталось совсем немного…

Ночью на холме запылал большой праздничный костер. На торжество собрались все люди Тота. Ждали, когда Ахавер и Нехси выйдут из главного жилища, у входа в которое стояла бамбуковая палка с куском кожи и священной птицей наверху. А в жилище решалась судьба Уахена.

— Он не выполнил волю богов! — глухо говорил жрец. — Он должен понести наказание.

Ахавер насмешливо посмотрел на него.

— Он присвоил власть старшины рода и вместо тебя повел людей Тота! — повысил голос старик.

Ахавер нахмурился.

— Берегись! — продолжал Нехси. — Люди могут отвернуться от тебя, и Уахен займет почетное жилище старшины рода и будет есть и пить из твоей медной посуды.

— А что говорят твои боги? — спросил Ахавер.

— Смерть! — торжественно произнес жрец.

Наступило молчание.

Нехси взял со стола грубую медную кружку, наполнил ее какой-то жидкостью и протянул Ахаверу.

— Позови Уахена! — сказал жрец. — Пусть он выпьет из твоих рук вино истины. И если он останется жив, — значит, я неправильно понял волю богов.

Ахавер принял кружку.

Уахен послушно явился в главное жилище.

— Ты звал меня, Ахавер?

— Да, звал! — ответил старшина рода, не глядя на него. — Ты привез медь… Ты был мужественным в бою с кочевниками… Прими мой дар — эту медную кружку — и выпей вино.

Глаза Уахена радостно блеснули. Он залпом осушил кружку.

— А теперь идемте на праздник, — сказал жрец.

Они вышли из хижины и остановились в дверях, освещенные пламенем костра.

— Люди рода! — пронзительно крикнул жрец. — Что ждет того, кто осквернит священную птицу Тота?

— Смерть! — прозвучал хор голосов.

Это был обычный вопрос жреца и обычный ответ людей рода. Так начинались многие обряды. Только Уахен вдруг покачнулся, схватился за горло и упал. Лицо его почернело.

Пораженные стояли у костра жители селения. Даже Тентира и Вади не шелохнулись. С ужасом смотрели они на тело Уахена.

Жрец не дал людям опомниться.

— Он не выполнил волю богов, которую я поведал ему перед битвой! — кричал Нехси, указывая пальцем на Уахена. — Он должен был освятить бамбук божественным ликом Ра! Только тогда священный Тота мог вознестись на это древко.

Жрец сорвал с бамбуковой палки кусок кожи, прикрепленный Уахеном, вытащил из-под одежды белый отрезок ткани с изображением бога Ра и привязал его под костяным ибисом.

— Тота милостив! — продолжал кричать Нехси. — Он спас наш род от кочевников и покарал только Уахена. Поклонимся же нашему священному и справедливому Тота!

Люди рода склонили головы и вытянули руки к костяной птице, гордо сидевшей на высоком бамбуке с белеющим в полутьме отрезком ткани.

А Уахен — тот, кто спас род от кочевников, — лежал неподвижный и безучастный под одним из первых древнейших знамен, рожденных народной мудростью.