В этот раз таинственная девушка с оранжевыми узорами на лице уходить не торопилась. Она медленно подошла к кровати, закрыла глаза и так же медленно провела ладонью над телом Феликса. С её пальцев посыпались короткие огненные всполохи — секунды две или три, не больше, — после чего она хмыкнула чему-то своему, убрала руку и открыла глаза.

Я решил не пороть горячку и действовать осторожно. Чёрт его знает, реальная она вообще или просто персональный глюк, который мне достался в комплекте с родовым пламенем. Но то, что ей от меня что-то нужно, сомнений не вызывало.

— Кто ты? — спросил я сдержанно. — Почему я тебя вижу?

Себастьян завертел головой, пытаясь сообразить, с кем именно я разговариваю, и уже открыл было рот, но я остановил его жестом. А девушка продолжала смотреть на меня и улыбаться.

— А ты точно уверен, что здесь есть кто-то, кроме тебя и твоего брата?

— Точно. Я же с тобой говорю.

— Поверь, это совсем не аргумент. — В глазах у неё заплясали огоньки. — Хотя… если ты меня видишь, значит я того захотела. Наверное…

Она неторопливо двинулась обратно к стене, по дороге скользнув взглядом по ничего не понимающему Себастьяну.

— Что значит «наверное»?

Девушка неопределённо повела плечом. А потом неожиданно подмигнула мне, поднесла ладонь к губам, коснулась их кончиками пальцев и нарочито медленно послала мне воздушный поцелуй.

Над её раскрытой ладонью что-то дрогнуло. Воздух между нами пошёл волнами, и из этих волн в одно мгновение собрался плотный сгусток оранжевого пламени — небольшой, размером с яблоко, — и рванул в нашу с Феликсом сторону.

Если мозг и успел что-то подумать, я этого не почувствовал. Благо ежедневные тренировки довели тело до нужных рефлексов.

Левая рука сама рванулась вперёд, кисть раскрылась, и в воздухе передо мной развернулась тонкая водяная плёнка. Нормальный водник сгорел бы от стыда за такое слабое заклинание, но после лечения Феликса это был максимум, на который я был сейчас способен. Плёнка повисла между мной и сгустком, и я успел только напрячься в ожидании удара.

Но когда огненный сгусток дошёл до неё, он просто прошёл насквозь.

Пролетел через воду, как луч от лампы через воздух, и оставил её ровной, без единой потревоженной капли. Затем поплыл дальше — мимо моего плеча, мимо кровати, мимо Феликса. Я повёл шеей, провожая его глазами, и сгусток мягко ткнулся в глухую стену за изголовьем, после чего растаял, не оставив после себя ровным счётом ничего. Ни ожога, ни запаха, ни даже тёмного следа.

Несколько секунд я стоял с поднятой ладонью, на которой ещё дрожали последние капли водяной плёнки, и тупо смотрел в стену, в которую только что ушёл огненный пузырь. А потом сообразил: раз девушка всего лишь мой глюк, то и её магия, скорее всего, такая же ненастоящая. Хотя как это работает на самом деле, я пока не особо понимал. Вот куплю книгу «Общение с призраками. Для чайников» — тогда, может, и разберусь.

Я медленно опустил руку и развернулся обратно к окну. Но там уже никого не было.

Только глухая стена в тёмных обоях да тяжёлая штора у окна. Ни сквозняка, ни запаха, ни складки на ткани, которая выдала бы движение. Будто никого здесь и не было, а весь этот воздушный поцелуй вместе с огненным пузырём мне просто померещился.

Зато на стене кое-что было.

Прямо на том месте, где она только что стояла, на уровне моей головы, по обоям расползался знак. Чёрный, аккуратно выжженный по дереву насквозь через обои. Будто кто-то методично, не торопясь, выводил его раскалённым гвоздём. Круг, размером с мою ладонь, разорванный по диагонали, и три коротких чёрточки внутри, не симметрично расходящиеся в разные стороны. Их будто ребенок рисовал, который старательно выводит прямые линии, но получается у него так себе.

Я подошёл к стене и тронул знак пальцем. Тёплый. Напоминало остывающую печку через час после того, как её перестали топить.

Странная штука. Я смотрел на рисунок и чувствовал, что где-то его уже видел. Только хоть убей не мог вспомнить, где. Будто зашёл в незнакомый дом, в котором, почему-то, всё было до боли знакомо.

Я постоял ещё немного, пытаясь зацепиться за эту мысль, но голова отказывалась нормально работать. Из носа всё ещё капала кровь, и я машинально вытер её тыльной стороной запястья.

«Господин Морн.» — прозвучал голос Себастьяна. — «Ваш брат…»

Я обернулся и именно в этот момент Феликс начал приходить в себя. Сначала под одеялом дёрнулась одна рука, потом вторая. Грудь поднялась глубоким нормальным вдохом, без того рваного жара, который последние несколько минут волнами выкатывался у него из груди. Феликс глухо закашлялся, как кашляют люди, выныривающие из долгого тяжёлого сна, и наконец-то открыл глаза.

Секунд десять он лежал и пялился в потолок без всякого выражения, будто ждал, что потолок ему что-нибудь скажет. Потолок благоразумно молчал. Я тоже молчал и давал брату прийти в себя в своём темпе, потому что после такой «прожарки» внутри собственного тела человеку обычно нужна пауза, прежде чем вспомнить, как его зовут и где он вообще находится.

Наконец он скосил глаза и увидел меня. Взгляд у него был мутный, плавающий, как у человека, который ещё толком не вернулся обратно в собственное тело.

«Ну здравствуй, страдалец,» — подумал я про себя.

Я подтащил к кровати табурет и тяжело на него опустился. Левую ладонь со свежей пробудившейся печатью аккуратно убрал за бедро, подальше от глаз брата. Феликсу лучше пока не знать, про мой пробуждённый огонь. Сначала разберемся с его состоянием, а уже потом будем решать, в каком порядке вываливать на него остальные новости.

Я плеснул воду из кувшина в кружку и протянул ему.

— На.

Феликс с трудом приподнялся на локте и принял кружку дрожащей рукой. Понюхал. Посмотрел на меня сверху вниз, насколько это было возможно из его положения, и сипло выдавил:

— Это вино?

— Какое нахрен вино? Ты сегодня чуть не сгорел изнутри, причём в самом прямом смысле. Так что на ближайший месяц можешь вообще забыть про всё, где есть хоть капля алкоголя.

Феликс что-то недовольно проворчал себе под нос, но кружку всё-таки опустошил. Жадно, до дна, расплескав половину на грудь и даже не заметив этого.

Затем откинул голову обратно на подушку и несколько секунд просто дышал, привыкая к тому, что горло снова пропускает воздух в обе стороны. И только когда отдышался, заговорил снова. Сорванным голосом, который царапал на каждом слоге:

— Что… со мной было?

Я прикинул, как ему лучше ответить, и решил рубить с плеча. Феликс был не из тех людей, кому новости подавали на бархатной подушечке. Этот пацан за пару секунд почует, что я ему чего-то недоговариваю, надуется, как мышь на крупу, и пойдёт собирать настоящую картину из других источников.

— Феликс… у тебя пробудился родовой огонь…

Феликс смотрел на меня секунд пять не моргая, и я физически видел, как до него доходит сказанное. Сначала добралось до глаз — зрачок слегка расширился, потом сжался обратно. Следом дёрнулись брови, и морщина между ними, до этого собранная в плотный узел, начала медленно расходиться в стороны. Последними отозвались губы. Они даже не дрогнули, просто чуть-чуть приоткрылись, как у человека, который собирался что-то сказать, открыл рот, и в последнюю секунду понял, что ни одно слово сюда сейчас не годится.

И на этой полуоткрытой паузе Феликс просто закрыл глаза.

Лежал он так долго, и я уже было собрался тронуть его за плечо, потому что решил, что брат опять отрубился. Но в тот момент, когда моя рука уже почти коснулась его плеча, у Феликса под одеялом мелко-мелко задрожали плечи. Один раз. Второй. И только на третьем до меня дошло, что Феликс смеётся.

Сначала тихо, почти беззвучно. Грудь под одеялом подрагивала, и больше ничего. Потом громче, уже в полный голос, и тут же сорвался в кашель. Откашлялся, и снова смех, и снова кашель. Я отодвинул руку, откинулся на табурете и стал ждать.

Я знал этот смех. Видел его уже однажды, в прошлой жизни.

У меня в зале занимался один пацан, Серёжа, ему тогда лет тринадцать было. Худенький, ушастый, на каждой тренировке выкладывался так, будто от этого зависела жизнь его и всех его близких. Дома у него было невесело: батя поддавал, мать пахала на двух работах, и на сына у неё хватало сил только чтобы покормить и спросить, сделал ли уроки. Парень за два года ни разу не пожаловался, не пропустил ни одной тренировки, и к четырнадцати взял первенство области. И вот когда я подошёл к нему после боя поздравить, у пацана точно так же сначала грудь задрожала, потом плечи, потом он сел на скамейку прямо в перчатках и засмеялся. И это продолжалось минут десять.

В тот момент я подумал, что у пацана просто сдали нервы. И только спустя время, уже задним числом, до меня дошло, что это была не истерика и не срыв. Это была разрядка после двух лет, в которые Серёжа ни разу не позволил себе расслабиться. Накопленное напряжение наконец-то нашло себе выход, и выход этот оказался именно таким — через смех, который человек сам не мог в себе остановить.

Сейчас передо мной на кровати лежал точно такой же Серёжа. Только вместо боксёрки на нём была фамильная рубаха с серебряной вышивкой, и трясло его не от выигранного первенства области, а от пробудившегося родового огня. Суть, по большому счёту, была одна и та же.

Феликс подтянулся на руках, попытался сесть, не справился с первого раза, сел со второго. Подложил под спину подушку, переждал, пока стенки комнаты перестанут карусельно вращаться вокруг него, и открыл глаза.

Видок у него был, прямо говоря, тот ещё. Волосы прилипли к мокрому лбу слипшимися прядями, рубаха на груди впитала столько пота, что её можно было выжимать, а на щеке каким-то образом красовался свежий порез. Ума не приложу, когда он его вообще получил. По общему впечатлению вылитый утопленник, которого минуту назад вытащили на берег, и он пока сам не решил, рад этому факту или нет.

И при этом он улыбался. И улыбка эта расходилась всё шире, пока он сидел, медленно разглаживал большим пальцем складку на одеяле и собирался с мыслями.

Я смотрел на брата и впервые за всё то время, что находился в этом теле, ловил к Феликсу что-то вроде нормального человеческого уважения.

Ну ведь реально красава.

Пять лет пахал как проклятый. Через тошноту, через ломоту в коленях, через дни, когда нормальному человеку легче повеситься, чем встать с кровати. Через всё то, на чём девяносто девять пацанов из ста ломаются ещё на второй неделе. А он не сломался. У пацана была цель, и он к ней шёл, не сворачивая, не оглядываясь по сторонам и на расслабляясь ни на секунду.

Таких пацанов я в своём зале вычислял на раз. Ходить на красивые тренировки и мечтать о красивых поясах умеет каждый второй, а вот молча работать несколько часов подряд, когда всё уже болит, а сам тренер уже давно ушёл домой — таких единицы. И Феликс был как раз из таких. С виду мажорчик в фамильной рубахе и с уложенными волосами, а под этой обёрткой сидел работяга, который реально пашет.

Так что можно сказать, что парень свой родовой огонь реально заслужил. Правда, есть одно но…

— Знаешь, Артём. Я ведь всегда знал, что получу своё родовое пламя…

Голос ещё садился, и от этого фразы выходили медленные, с придыханием.

— Просто не думал, что это произойдёт так рано.

Я молчал.

— Знаешь, Артём, нам же всё детство говорили, что родовое пламя приходит одно на целое поколение. Один Морн в каждом колене, и всё. И я, если честно, до самой твоей церемонии боялся, что этим Морном станешь ты. Просто по праву старшего.

Он закашлялся и вытер рот ладонью.

— А когда у тебя на церемонии вылез торгашеский Е, я выдохнул. Думал, ну всё, теперь моя очередь. Только знаешь, что самое смешное? Я ведь и после этого боялся. Что огонь пройдёт мимо меня тоже, выберет какого-нибудь двоюродного брата из захудалой ветки, и останусь я с носом. Поэтому и пахал, как лошадь…

Феликс шумно выдохнул.

— Знаешь, Артём, а я ведь тебе даже благодарен. — Он чуть склонил голову. — Ну серьёзно. Пока ты мотался по охотам с собутыльниками, я каждое утро вылезал из кровати и шёл на тренировочный двор. И знаешь, что мне помогало? Ты. Точнее, мысль о том, что я не хочу быть таким, как ты. Полезная, оказывается, штука, братец. Мотивация от противного называется. Очень рекомендую.

Я слушал и молчал. Спорить с человеком, который только что чуть не помер и сейчас наконец-то выговаривает то, что копилось в нём годами, занятие пустое. Пусть выговорится.

— Жаль только, отец сейчас не видит, — сказал он уже без улыбки. — Но это ничего. Я ему сам потом расскажу. Подробно. Особенно про то, что я в одиночку выдержал пробуждение родового пламени…

Он сделал паузу, после чего, как бы невзначай, добавил:

— Когда как его старший сын, не пробудил дар даже с Камнем Истины.

Себастьян на кровати прижал уши и посмотрел на меня. Я качнул головой: молчи. Кот недовольно дёрнул хвостом и отвернулся.

Феликс между тем продолжал. Видя, что я не возражаю, он, кажется, решил, что нашёл наконец слушателя, перед которым можно говорить вслух то, что он годами держал в себе.

— Знаешь, что меня всегда бесило больше всего? — Тон у Феликса стал задумчивым, как будто он сидел сейчас у камина и вспоминал давно прошедшее, а не лежал передо мной с заглушенной печатью. — Я ведь привык к плохому отношению только годам к десяти. К тому, что тебя сажают во главе стола, а меня по левую руку от матери. К тому, что вороного коня отец подарил тебе лично, а мне золотистого, и через Марека. К тому, что лучшие учителя приходили сначала к тебе, а уже потом брались за моё обучение. Я с этим смирился, Артём, и бесило меня совершенно другое. То, что тебе всё это было до фонаря.

Он попробовал развести руками для убедительности, дёрнулся в плече и поморщился.

— Я бы понял, если бы ты этим хоть как-то пользовался. Учился, пахал, рос. Но ты просто брал, что дают, и шёл дальше. Я каждый раз смотрел на это и думал: на твоём месте я бы рвал когтями, а ты сидишь и зеваешь. Вот это меня и…

На этом «и» он, увлечённый собственной речью, забыл, что плечо отдаёт, и снова двинул правой рукой в воздухе. Не широко, коротким хлёстким жестом, какими аристократы подчёркивают слово в светской беседе. И где-то на середине этого жеста рука сама собой замедлилась и… замерла в воздухе.

Феликс смотрел на собственное предплечье.

Я тоже посмотрел.

Рукав у него был распорот по шву, обгорел и съехал, оголив руку до локтя. На этой коже лежал родовой узор. Корень, тёмный и плотный, размером с монету у основания ладони. От корня вверх по руке расходились ветви, доходили до сгиба локтя и ныряли под закатанный край рубахи.

По форме всё было на месте. Только живого в этом узоре было примерно столько же, сколько в картинке из учебника.

У только что пробудившегося огневика ветви на печати живые. Внутри них прямо под кожей светится оранжевым, тускло, едва заметно, но светится. Это магическое пламя идёт по каналам и подсвечивает узор изнутри. У Феликса от этого свечения не было ни искры. Узор лежал плоский, тёмный, ровно того цвета, что и кожа вокруг. Будто кто-то аккуратно нарисовал чужую печать поверх руки и забыл, что у настоящей внутри должно что-то гореть.

Феликс быстро задрал свободной рукой рукав до самого плеча. Верхняя часть печати шла по руке именно так, как и должна была идти у пробудившегося Морна. По длине, по форме, по плотности рисунка. Ветви, чёткий узор, всё на своих местах. И всё насквозь мёртвое. Не печать пробудившегося огня, а просто какая-то фальшивка.

Улыбка с лица Феликса сходила медленно. Сперва погасла в уголках губ, а через пару секунд ушла из глаз, и больше от неё на лице ничего не осталось.

— Артём…

Голос у него стал другим. Тихим, ровным, без той светской подачи, с которой он только что меня разделывал на аккуратные кусочки.

— Что с моей печатью?

Себастьян на одеяле напрягся, и через нашу связь ко мне прошла короткая тёплая волна тревоги — кот уже понимал, к чему всё идёт. Я ему ничего не ответил, только мысленно качнул головой. Не сейчас. Всё потом.

Сейчас главное было не вдаваться в подробности. Феликс и без того еле сидел на кровати, а если я начну ему рассказывать, как именно вытаскивал его огонь и чем это закончилось, брат сорвётся окончательно. Поэтому надо было обойтись общими словами и без технических деталей.

— У тебя пробудился дар, — сказал я ровно. — Раньше срока. Ядро было не готово к магической энергии такого уровня, и тебя начало выжигать изнутри. Будь мы сейчас в столице, рядом с Целителями высокого ранга, они бы наверняка укротили разбушевавшееся пламя Морнов и всё обошлось бы без последствий. Но рядом никого такого не оказалось. Хорошо хоть я успел вовремя. Ещё минута, может, десять, и для тебя бы всё закончилось.

Повисла тишина.

— Что… что ты сделал, Артём? — мёртвым голосом произнёс Феликс.

Себастьян на одеяле повернул ко мне морду, и через связь до меня дошла короткая мысль: «господин Морн, может, чуть приукрасим?»

Я едва заметно качнул головой. Нет. Сейчас поможет только правда.

— Мне пришлось запечатать твой родовой огонь, Феликс.

Феликс смотрел на меня, не моргая.

— Запечатать мой огонь…?

— Это временно, — продолжил я тем же ровным голосом. — Через год-полтора, когда ты как следует прокачаешь каналы и ядро, а я разберусь со своими новыми способностями, я с большой долей вероятности смогу снять этот блок сам. Если же не получится, поедем по специалистам, поищем тех, кто умеет снимать такие штуки. Так что блок не насовсем, а только до тех пор, пока ты не будешь готов выдержать собственный огонь без последствий.

— До тех пор, пока я не буду готов…

Что-то парня заклинило.

— Да.

Я медленно протянул руку и взял со стола кувшин, чтобы налить ему ещё воды, потому что разговору нужна была пауза. И вот в этот самый момент моя левая ладонь со свежей пробудившейся печатью попала Феликсу прямо в поле зрения.

Печать у меня была живая. Раскрывшаяся только утром, она ещё пульсировала собственным теплом, и под кожей тускло, едва заметно, светилось оранжевым. Тот самый огонь Морнов, который у Феликса на предплечье прямо сейчас лежал тёмной мёртвой тенью.

Я понял свою ошибку секундой позже, когда уже поставил кувшин обратно и встретился взглядом с братом.

Глаза у Феликса смотрели на мою ладонь. И время в этот момент застыло.

— У тебя на руке огонь Морнов… Я его узнаю, Артём. Это та же печать, что у отца. И у деда на портрете в галерее.

Я молчал.

Феликс молчал. И я по его лицу видел, как у него в голове за эти несколько секунд потихоньку складывается картинка. Мои «новые возможности», его запечатанная печать, живой огонь у меня под кожей…

«Господин Морн!»

Голос Себастьяна в голове стал резким, без обычной растяжки. Кот выгнул спину прямо на одеяле и попятился назад.

«Господин Морн, ему нельзя злиться! У него огонь только что был запечатан, ядро ещё не остыло! Сейчас любая сильная эмоция…»

Он не успел договорить.

У Феликса под мокрой рубахой по груди прошла короткая вспышка, будто кто-то изнутри провёл по нему раскалённой проволокой. Сквозь ткань на секунду проступила яркая красная линия, мелькнула и тут же погасла. За ней появилась вторая, ниже. Потом третья — по плечу.

А потом у Феликса в глазах зажглись огоньки.

Такого я не видел никогда в жизни. Зрачок оставался зрачком, белок оставался белком, но на радужке вдруг заплясало настоящее живое пламя. Оранжево-красное, с тёмными жилами внутри. Огонь Морнов, который у него на предплечье лежал мёртвой картинкой, рвался наружу единственным оставшимся ему путём — через глаза.

И в этот момент Феликс начал медленно подниматься на кровати.

Во весь рост, прямо на матрасе, словно вставал на пьедестал. Спина прямая, подбородок поднят, плечи развёрнуты. И в этой осанке сразу читалось всё то фамильное достоинство Морнов, которому его методично вколачивали с раннего детства.

В каждой ладони у Феликса собралось по сгустку огня. Обычное оранжевое пламя без родовых жил, чистая базовая магия, которой он владел с детства. Сгустки получились небольшие, но плотные, и в каждом из них чувствовалась рука огневика, отдавшего этой стихии не один год тренировок.

«Господин Морн, заглушка не выдерживает! Если он сейчас начнёт использовать магию, его разорвёт изнутри!»

Я тоже это чувствовал, только вот сделать, пока что, ничего не мог.

Тем временем Феликс смотрел на меня сверху вниз, и глаза у него горели в самом прямом смысле этого слова.

— Ты никогда не будешь достоин, Артём… — хрипло произнёс он. — И я не позволю такому, как ты, носить на руке родовой огонь Морнов. Ты понимаешь меня? Не позволю!

Сгустки в его ладонях налились ярче.

— Я тебя убью…

И в этот момент Себастьян спрыгнул с одеяла на пол, метнулся между кроватью и мной и встал, выгнув спину в плотную дугу. Шерсть у него поднялась дыбом по всей длине, хвост распушился вдвое. Из приоткрытой пасти у него повалил низкий шипящий звук, а вместе с ним наружу пошёл тонкий язык огня — короткий, оранжевый, такой же живой, как у Феликса в глазах.

«Не подходите, господин Морн! Я его остановлю!»

Я аккуратно обошёл кота сбоку и встал так, чтобы оказаться перед ним.

— Себастьян… не вмешивайся.

«Господин Морн…»

— Пожалуйста.

Себастьян ещё секунду смотрел на меня снизу вверх, словно прикидывая, насколько я в своём уме. Потом коротко ударил хвостом по полу, развернулся, отступил к стене и сел там, не сводя глаз с Феликса.

Я выдохнул и неторопливо повернулся к брату.

Поднял левую руку. Раскрытой ладонью кверху, без замаха и без рывка, спокойно, как поднимают руку, когда хотят, чтобы на ней остановили взгляд.

А внутри я в это же самое время осторожно нащупал заглушку, которую мы с Себастьяном поставили сегодня утром.

То, что я задумал, было рискованно, но другого выхода я попросту не видел. Сблизиться и вступить в рукопашку? Феликс начнёт швыряться огнём во все стороны, и от его собственного ядра ничего не останется. Попробовать поговорить? Я вообще не уверен, что он в таком состоянии способен слушать. Получается, что единственный способ остановить этого придурка — это его подавить.

Заглушка, судя по ощущениям, стояла надёжно. И снимать её надо было плавно, иначе меня самого разнесёт на тысячу маленьких Артёмчиков.

Я сосредоточился, отключив на секунду всё лишнее: и Феликса с горящими глазами, и Себастьяна у стены, и собственное тело, которое после спасения брата держалось на одних остатках энергии. Внутри остался только я и эта тонкая, тёплая преграда, которую мне предстояло аккуратно сдвинуть в сторону.

И заглушка пошла. Без сопротивления, без боли, словно всё это время только того и ждала, что её наконец уберут.

А когда она отошла наполовину, в меня хлынул родовой огонь.

Это совершенно не было похоже на то, что я делал утром. Тогда я его пробивал, рвал, тащил наружу через стену. Сейчас огонь шёл сам, и шёл он не как чужая сила, а как что-то совершенно своё. Как дыхание, которым ты пользуешься всю жизнь, не задумываясь. Как походка, которую ты не вспоминаешь, когда идёшь. Как голос, который у тебя был всегда. Просто до этой секунды эта часть меня молчала, а сейчас впервые за долгие годы заговорила в полный голос.

И сразу стало понятно, что вот это и есть мой настоящий дар. Не Оценка, не базовая магия, а именно он. То, ради чего рождаются Морны.

Огонь поднялся по каналам, прокатился к плечам, к лопаткам, к голове. Я почувствовал, как у меня в зрачках вспыхнуло, и понял, что глаза у меня сейчас светятся таким же живым пламенем, как у Феликса. Только моё пламя горело ярче и насыщеннее…

— Огненные крылья…

Слова сами сорвались с губ, будто шли откуда-то изнутри. И на этом самом «крылья» из моих лопаток вверх и в стороны разом раскрылись два огромных полотна огня.

Объёмные, в полный размах, каждое во всю комнату от стены до стены. Внутри светлого пламени по всей длине проходили тёмные жилы Морнов, разветвлённые как кровеносная система древесного листа, и по этим жилам пробегали короткие алые искры. Крылья не двигались, не махали, не дрожали. Они просто стояли у меня за спиной, и от них шла такая жара, что Себастьян у стены прижал уши и зажмурился.

Феликс замер.

Сгустки у него в ладонях продолжали гореть, но он на них уже не смотрел. Он смотрел на меня — на крылья, на глаза, на ладонь, и я видел, как в нём за эти секунды начинает что-то ломаться.

Я заговорил тихо, и голос у меня шёл откуда-то из груди, через этот же огонь.

— Я понимаю твою злость, Феликс…

Крылья за моей спиной чуть дрогнули, и от них по комнате прошла вторая волна жара.

— Ты имеешь право злиться. На меня, на отца, на всё, что было до сегодняшнего дня. Я тебе мешать не буду. Хочешь меня ненавидеть — ненавидь, это твоё право.

Я сделал короткий шаг вперёд, к кровати.

— Но магией ты сейчас пользоваться не будешь. Ты ещё не готов. Тебе рано. И я не допущу того, чтобы ты себе навредил. Даже если мне придётся тебя вырубить…