Толстый ковёр съедал звук шагов, и от этого Вере казалось, что она не идёт, а движется во сне.

Зал был длинный. Очень длинный. Вера привыкла к большим помещениям — она работала в государственной клинике, видела актовые залы советской постройки, — но этот был другой. Этот был высокий. Купол уходил вверх так далеко, что Вера, подняв глаза, на секунду перестала понимать, где верх. Сквозь узкие световые колодцы в потолке падали косые лучи — белые, прямые, как столбы, — и в этих столбах медленно плавала пыль. Между колоннами по обеим сторонам стояли люди. Много людей. Вера не смотрела, сколько — она боялась, что собьётся со счёта и тогда уже точно перестанет идти.

«Просто пациент. Просто иду к пациенту. Это просто палата. Большая, мрачная палата, в которой почему-то стоят зрители».

Метров за пятнадцать до возвышения с троном она остановилась — не потому, что решила, а потому, что что-то в ней решило за неё. Тело знало, что дальше идти невежливо. Она поклонилась головой, как велела Иссара. Не глубоко. Ровно настолько, чтобы это было поклоном, а не кивком.

Зал молчал.

Молчал так, как может молчать только то помещение, где собрались тридцать человек, и все одновременно затаили дыхание. Вера слышала собственное сердце. Слышала далёкий шум водопада за стенами. Слышала, как где-то в стороне еле слышно скрипнула чья-то перчатка.

Никто не шевельнулся.

«Ладно, — подумала Вера. — Ладно. Иссара сказала: молчать, пока не заговорит. Я молчу. Я очень хорошо молчу.»

Прошло три удара сердца. Четыре. Шесть.

Она подняла глаза.

И увидела его.

Первое, что она заметила, — он был не таким, как она его представляла. Он не был величественным. Не был грозным. Не сидел театрально, скрестив руки. Он сидел в кресле — да, это был трон, но это было кресло, — небрежно, чуть откинувшись, опираясь на левый подлокотник, как будто прямо сидеть ему было утомительно. Одна нога была вытянута. Вторая чуть согнута. Поза человека, который провёл в этом кресле несколько часов и устал.

Второе, что она заметила, — он был красив. Это её разозлило. Она не любила, когда пациенты были слишком красивые, — это сбивало с диагноза. Лицо было узкое, с резкими скулами, очень бледное — бледность нездоровая, восковая, какая бывает у людей с хронической анемией. Волосы — длинные, до плеч, светло-серебристые, но не седые: серебристый был их природный цвет, ровный, без вкраплений. Глаза она пока не разглядела — он смотрел сверху и в тени.

Третье, что она заметила, было самым важным. Он дышал неправильно. Грудная клетка поднималась чуть-чуть, поверхностно, и пауза между вдохами была короче, чем у здорового взрослого. Тахипноэ. Учащённое поверхностное дыхание. Классика хронической интоксикации или системного воспаления.

«Ага, — подумала Вера. — Ага. Так.»

Она вдруг успокоилась. Тело, привыкшее за одиннадцать лет реагировать на симптомы автоматически, перешло в рабочий режим. Сердце замедлилось. Руки перестали дрожать. Это была работа — а на работе она знала, что делать.

Она встретилась с ним глазами.

Глаза у него были голубые. Не светло-голубые, как у северян, а тёмно-голубые, как глубокая вода. И вертикальные. Зрачки — две вертикальные щели, как у крупных хищных кошек или как у некоторых змей. Эти зрачки её, парадоксальным образом, успокоили ещё больше: они были признаком вида, а не индивидуума, и с видом она работала. С индивидуумами было сложнее.

Он смотрел на неё долго.

Она смотрела в ответ.

«Не отвожу глаз. Не отвожу глаз. Я ветеринар, я смотрела в глаза доберману, который пытался меня сожрать. Я могу смотреть в глаза дракону.»

Кто-то в зале — справа, в первом ряду — кашлянул. Звук в тишине прозвучал как выстрел. Никто не повернулся.

Аэдрис Глубинный, двадцать третий император Лазурного Двора, медленно поднял правую руку. Жест был еле заметный — два пальца чуть согнулись. И весь зал, как один, выдохнул и заговорил.

Не громко. Тихо. Бормотанием. Как будто им разрешили дышать.

Аэдрис смотрел, как она идёт.

Айри привела её, оставила и отступила за колонну — её привычка, выработанная за шестьдесят лет: никогда не стоять там, где её могут увидеть. Он бы предпочёл, чтобы она осталась рядом. Но Айри лучше его знала, что прилично.

Чужестранка шла по залу как человек, который не понимает, что вокруг него происходит, — и одновременно как человек, который твёрдо решил не показывать, что не понимает. Это было редкое сочетание. Большинство людей, впервые попадавших в этот зал, делали одно из двух: либо терялись и шли спотыкаясь, либо изображали уверенность, которой у них не было, и она протекала наружу с каждым шагом. Эта шла иначе. У неё была рабочая походка — целенаправленная, экономная, не лишняя в движениях. Так ходят люди, привыкшие за день обойти много помещений с конкретными задачами.

Он узнал её сразу.

Конечно, узнал. Та же тёмная коса по плечу (теперь сухая и заплетённая), тот же узкий разрез глаз, та же манера держать подбородок чуть приподнятым — не вызывающе, а профессионально, как будто она всегда готова к тому, что её перебьют. Только одежды другие — местные, его. И обувь не та странная со шнуровкой, а мягкие сапоги, в которых она ступала по ковру беззвучно.

«Океан принёс».

Он почти улыбнулся. Удержался.

Она остановилась за пятнадцать шагов. Поклонилась головой — правильно, точно так, как поклонился бы любой житель Архипелага равному, не вышестоящему. Кто-то её научил. Аэдрис скользнул глазами вглубь зала, к колоннам. За одной из них стояла Иссара. Иссара не поднимала глаз, но он знал её сорок лет и видел, что она довольна.

Он перевёл взгляд обратно.

Чужестранка стояла молча. Хорошо. Она знала, что заговорить должен он. Хорошо.

Зал ждал.

Он не торопился. Он смотрел на неё и пытался понять то, что не давалось ему уже сутки — с того момента, как он проснулся от сна, которого не должен был видеть. Что в ней такого. Лицо обыкновенное — не уродливое, не красивое. Не молодая, не старая: ему всегда было трудно определять возраст людей короткой жизни, но эта была где-то в середине своей жизненной кривой. Тело крепкое, плотное — она кого-то поднимала и носила, регулярно. Руки — это он заметил отдельно — широковатые в ладонях, с короткими ногтями. Руки человека, который ими работает.

Ничего особенного.

И всё-таки она стояла перед его троном, и у него под рёбрами что-то — впервые за месяцы — было не похоже на боль.

Он поднял два пальца. Зал ожил.

— Подойди, — сказал он. Голос вышел не такой, как он рассчитывал: тише и суше. Болезнь съедала и его голос тоже, по чуть-чуть, как и всё остальное. — Подойди ближе. Я хочу видеть твоё лицо.

Вера двинулась. Десять шагов. Пять. Три.

Возвышение поднималось ступенями — три ступени, не очень высокие. Она остановилась у нижней. Подняла голову.

Теперь она видела его близко. Видела, что бледность у него не равномерная — у висков и под глазами кожа была чуть желтоватой, оттенка слабой желтухи. Видела, что под широким воротом тёмной туники, у самой ключицы, кожа была не кожей. Там виднелся край чего-то перламутрового, серебристо-голубого, с тонкими тёмными прожилками. Чешуя. И на этой чешуе, у самой границы с кожей, — Вера прищурилась — была язва. Небольшая, бледная, с приподнятыми краями. Старая. Не свежая. Не первая.

«Так. Поверхностные изъязвления. Хронические. Локализация — переходная зона, кожа/чешуя. Это уже что-то.»

— Дочь моря, — сказал он. — Так тебя называют. Это твоё имя?

— Меня зовут Вера.

— Вера. — Он повторил без вопросительной интонации, как будто пробовал слово на язык. — Это что-то означает на твоём языке?

— Это означает «верить». В значении «доверять». Или «иметь убеждения».

— Подходящее имя для девы из пророчества.

— Я не дева из пророчества.

В зале кто-то поперхнулся. Звук был отчётливый, и Вера услышала, как один голос — не слишком тихо — повторил по-местному: «Не дева. Она говорит, что не дева».

Аэдрис не повернул головы.

— Тогда кто ты, Вера?

— Я ветеринар.

— Это слово не переводится на наш язык.

— Я знаю. Я лекарь. Для животных.

В зале снова зашептались. На этот раз громче. Аэдрис чуть-чуть приподнял левую ладонь — едва-едва, — и шёпот мгновенно прекратился. Вера это заметила. Этот человек контролировал зал движением одного пальца. Она бы запомнила приём, если бы у неё был зал, где она могла бы его применить.

— Ты говоришь, что ты лекарь, — сказал он. — И что в твоём мире есть лекари, которые лечат только животных. Это правда?

— Это правда.

— И в твоём мире никто не считает, что это ниже человеческого ремесла?

Вера задумалась на секунду. Подумала, и решила сказать правду — потому что Иссара велела не врать.

— Считают, — сказала она. — Многие считают. Особенно владельцы животных, которые потом приходят ко мне, плачут и спрашивают, почему их кот умер. Но я думаю, что они ошибаются.

Уголок его рта — на полмиллиметра — приподнялся. Это была не улыбка. Это была тень улыбки, мгновенная и тут же стёртая. Но Вера её увидела.

— Хорошо, — сказал он. — А почему они ошибаются?

— Потому что у животных в десять раз больше видов, чем у людей. У людей — один вид. У меня в практике — собаки, кошки, попугаи, грызуны, рептилии, иногда копытные. У каждого вида своя анатомия, свои нормы, свои болезни. Это не ниже человеческой медицины. Это шире.

Аэдрис помолчал.

— И ты, — сказал он, — пришла лечить меня.

— Меня сюда привезли, — сказала Вера. — Я не пришла.

— Но согласилась.

— Согласилась.

— Почему?

«Хороший вопрос, — подумала Вера. — Действительно, почему я согласилась? Потому что устала спорить со стариком? Потому что мне любопытно? Потому что у меня нет других вариантов в этом мире и я хватаюсь за единственное, что выглядит как работа?»

Она сказала вслух:

— Потому что вы умираете, ваше величество. А я не люблю смотреть, как кто-то умирает от того, от чего его можно вылечить.

В зале опять зашептались. Слова «умираете» произносить тут было не положено. Вера это поняла по реакции — но было поздно, и переигрывать она не стала.

Аэдрис долго смотрел на неё.

— Откуда ты знаешь, — медленно сказал он, — что меня можно вылечить?

— Я пока не знаю. Но я вижу симптомы, по которым могу предположить.

— Предположи.

Она кивнула на его ключицу.

— Можно?

Он не понял. Она показала жестом — раздвинула пальцами, как будто что-то отодвигает.

— Можно посмотреть рану? Под воротом.

Зал застыл.

Вера потом, восстанавливая эту сцену в памяти, поймёт, что в этот момент произошло три вещи одновременно. Кто-то в первом ряду — высокий мужчина в чёрном — резко выдохнул через зубы; звук был неприятный, шипящий. Иссара, по-прежнему за колонной, сделала маленький шаг вперёд — Вера не видела, но почувствовала. И сам Аэдрис не двинулся, но что-то в его лице — не выражение, нечто меньше, — изменилось. Он впервые посмотрел на неё внимательно.

— Подойди, — сказал он.

Вера поднялась на первую ступень.

— Веран, — сказал Аэдрис, не глядя в зал. — Не надо.

Высокий мужчина в чёрном, который выдыхал шипяще, замер на середине шага. Вера на него посмотрела. Лет сорок пять. Длинное лицо, как у борзой. Тёмные волосы, собранные в низкий хвост. Чёрная одежда — туника, штаны, мягкие сапоги, всё чёрное. На груди — серебряная брошь в форме завитка течения. Глаза — голубые, как у Аэдриса, тоже с вертикальным зрачком. Дракон, поняла Вера. Ещё один дракон.

Веран медленно опустил уже занесённую руку. Сел обратно — где-то в первом ряду стояло что-то вроде низких сидений для приближённых.

— Ваше Величество, — сказал он. Голос у него был тёплый, бархатный, на удивление приятный. — Простите меня. Старая привычка. Я не вынесу, если кто-то прикоснётся к вам неподготовленным.

— Я вас и не прошу выносить, — сказал Аэдрис. — Просто не вмешивайтесь.

Веран наклонил голову. Поклон был идеальный — ровно той глубины, какой требовалось, и ни на градус больше. Вера запомнила этот поклон. Так кланяются люди, которые ненавидят того, кому кланяются, и научились делать это так, чтобы никто не мог придраться.

Аэдрис поднял подбородок.

— Иди, Вера. Смотри.

Она поднялась ещё на ступень. Потом ещё на одну. И вот она стояла прямо перед ним — близко, в полуметре. Так близко, что видела, как у него на виске бьётся тонкая жилка, и пульс был быстрый. Сто двадцать в минуту, на глаз. Высокий пульс для покоя.

Она протянула руку — медленно, как протягивала бы руку к большой собаке, не уверенной, кусаться или нет, — и взялась за край его ворота.

— Я отодвину, — сказала она. — Ничего больше. Хорошо?

— Хорошо.

Она отодвинула.

Под воротом, как она и думала, была чешуя — мелкая, перламутрово-голубая, с серебристыми переливами, очень красивая. Вера на секунду забыла, что она тут делает. Чешуя была такая, что в любой музей её положи — отбоя от посетителей не будет.

Но красота была не вся.

По границе чешуи с человеческой кожей, по всей длине ключицы и дальше — туда, где начиналось плечо, — шла полоса повреждений. Бледные, неровные пятна. Подсохшие язвочки. Несколько свежих — с тонкой плёночкой, типичной для грибкового поражения. На одной из чешуек — серовато-белый налёт, такой характерный, что Вера не удержалась и наклонилась ближе. Почти прикоснулась. Не прикоснулась.

— Это давно? — спросила она.

— Год.

— Где началось?

— Здесь. На груди. Потом пошло вверх и вниз.

— Болит?

— Не болит. Чешется. И чешется не на коже — глубже. Под чешуёй.

— Это нормально. Это значит, что инфекция распространилась по подкожным слоям.

Она протянула вторую руку — палец, — чтобы прикоснуться к краю одной из язв. Не к чешуе. К коже рядом. Это была обычная процедура: пальпация краёв поражения, оценка плотности, температуры, реакции.

Когда её палец коснулся кожи у его ключицы — между двумя свежими язвочками — Вера почувствовала разряд.

Это было быстро. Мгновенно. Как если бы её ткнули иголкой — но не больно, а электрически. Тёплая щекочущая волна прошла от кончика пальца через всю руку, в плечо, в грудину, и осела где-то под ложечкой, как горячий глоток. И всё — было и прошло. Она едва не отдёрнула руку. Удержала.

«Статика, — сказала она себе. — Это статика. У него длинные волосы, у меня шёлк под рубашкой. Сейчас сухо. Это статика.»

В тот же миг Аэдрис вздрогнул — почти незаметно. Почти. Только ладонь, лежавшая на подлокотнике, чуть-чуть сжалась. И зрачки — Вера видела их с близкого расстояния — на долю секунды расширились. Не от страха. От чего-то другого. Чего именно — она не знала, и думать сейчас об этом не стала.

— Больно? — спросила она профессиональным тоном.

— Нет, — сказал он. И, после паузы: — Не больно.

— Хорошо. Тогда я ещё немного.

Она пальпировала. Аккуратно, по краям, не касаясь самих язв. Кожа была горячая — выше, чем должна быть. Лёгкий локальный гипертермический ответ. Лимфоузлы — она прощупала под нижней челюстью с одной стороны, с другой — увеличены, оба, симметрично. Системная реакция.

Через полминуты она отступила.

— Можно, я осмотрю одно место ещё?

— Где?

— Тыльную сторону запястья. Если поражение системное, оно должно быть и там. У вас на запястье — там, где чешуи нет, — могут быть характерные мелкие пятна. Это поможет диагностике.

Аэдрис молча отвернул левый рукав туники.

Вера наклонилась. Запястье у него было узкое, но с проступающими венами — длинные, голубые, под бледной кожей. И — она искала именно это — у самого края, у того места, где должна была начинаться чешуя, но ещё не начиналась, кожа была усыпана мелкими округлыми пятнышками. Размером с зёрнышко мака. Серовато-перламутровые. Множественные.

— Вот, — сказала она. — Вот это.

— Что — это?

— Это то, что я предполагала. — Она выпрямилась. Сделала шаг назад. Посмотрела ему в лицо. — Ваше величество, у вас грибковое поражение кожно-чешуйчатого покрова с системным распространением. По-нашему — микоз. Хронический, тяжёлый, но не проклятие. Это болезнь. И её можно лечить.

В зале стояла такая тишина, что Вера слышала, как у Иссары за колонной коротко звякнула серебряная нить в косе.

Потом голос Верана:

— Ваше Величество.

Аэдрис не ответил. Он смотрел на Веру.

— Ваше Величество, — Веран встал. — Прошу разрешения говорить.

— Говорите.

Веран сделал шаг вперёд. Вера повернула голову, чтобы видеть его. Близко он был ещё неприятнее, чем издалека. Не лицом — лицо у него было нормальное, даже привлекательное. Чем-то другим. Запахом, может быть. От него пахло — Вера, привыкшая в клинике различать запахи, отметила это автоматически — чем-то холодным и металлическим, как лезвие, которое долго пролежало в подвале.

— Эта женщина, — сказал Веран спокойно, — пришла к нам сегодня. Её принёс океан. Её привёл старик из Внешнего Кольца, который не читает по-древнему и не знает наших книг. Она утверждает, что она — лекарь. Лекарь для животных. Никто из нас не может ни подтвердить, ни опровергнуть её слов. И вот за пять минут она ставит диагноз болезни, которую самые лучшие маги Семи Течений изучают год и не могут определить. — Он повернулся к Вере. Улыбнулся. Улыбка была идеальная, как у него и поклон. — Скажите мне, дочь моря. Если вы так быстро всё поняли — может быть, вы сами и заразили нашего императора? Может быть, вы пришли, чтобы прикончить?

«О, — подумала Вера. — Ну да. Логично. Я бы тоже так подумала на его месте.»

Она сложила руки за спиной — жест, который у неё всегда выходил автоматически, когда нужно было сдерживаться. Подумала, что сказать.

— У меня к вам встречный вопрос, — сказала она. — Как меня зовут?

Веран моргнул.

— Простите?

— Как меня зовут. По-моему, я ещё не представлялась вам лично. Но император назвал моё имя три минуты назад. Если вы за разговором не запомнили его, может быть, вам стоит сначала научиться слушать, а потом обвинять.

В зале — Вера готова была поклясться — кто-то сдержанно хохотнул. Один человек. Где-то слева, в глубине. Звук задавили мгновенно, но он был.

Веран не шевельнулся. Только улыбка исчезла. Лицо у него стало гладким — как поверхность воды без ряби.

— Вера, — сказал он. — Я запомнил. И всё-таки. Год назад император был здоров. Сегодня он умирает. Болезнь не сама пришла. Кто-то её принёс.

— Может быть, — согласилась Вера. — Но не я. Год назад я была в городе Владивостоке и оперировала кота по имени Барсик. У меня даже есть свидетели — хозяева кота, медсестра и сам кот, если он ещё жив. К сожалению, до них отсюда далеко.

— Удобный ответ.

— Любой ответ удобный, когда говоришь правду.

Аэдрис поднял руку.

Веран замолчал на полуслове.

— Веран, — сказал Аэдрис. — Сядьте.

— Ваше Величество, я только хотел…

— Сядьте.

Веран сел. Поклоном. Идеальным.

Аэдрис смотрел на Веру долго. Очень долго. Она встретила его взгляд и не отвела. Под ложечкой у неё ещё тёплой петлёй догорал тот разряд, который она велела себе считать статикой.

— Ты сказала, — медленно начал он, — что болезнь можно лечить. Чем?

— Несколькими вещами, — сказала Вера. — Местными мазями, противогрибковыми. Системным лечением — то есть лекарством, которое работает изнутри. И поддерживающей терапией — питание, отдых, может быть, какие-то ванны.

— Из чего ты собираешься делать эти лекарства?

— Из того, что у вас есть. — Она пожала плечами. — Я не знаю, что у вас есть. Мне нужно посмотреть. У вас должна быть какая-то плесень — на хлебе, на сыре, где угодно. Из неё можно получить первичный антибиотик. Из серы — мази. Из определённых трав — отвары. Но в первую очередь мне нужен микроскоп.

Она произнесла это и сама себе поморщилась. Потому что микроскоп. Микроскоп — это была главная проблема, и она думала об этом всю дорогу в паланкине, пока её несли через город. Без увеличения она ничего не подтвердит. Грибок выглядит как грибок только под линзами. Без них — это пятна, налёт и язвы, под которыми может быть всё, что угодно. Бактерии. Простейшие. Десяток других патологий, которые лечатся противоположным образом. Если она наугад начнёт лечить от микоза то, что окажется бактериальной инфекцией, — она его убьёт. Своими руками. Без увеличения она работала вслепую, а вслепую с драконом она работать не собиралась.

Что у неё было. У неё были руки и память — она помнила анатомию, фармакологию, основы микробиологии. У неё был, видимо, доступ к материалам: двор богатый, ресурсов будет много. И у неё, кажется, был сейчас полный контроль над процессом — император её слушал. Чего у неё не было: оптики. Линз. Зеркал точной кривизны. Стеклянных капилляров. Ни одного нормального инструмента.

Микроскоп. Самый простейший. Левенгуковский. Одна линза, источник света, держатель образца — голландский торговец сукном собрал такой у себя дома в семнадцатом веке без специального образования и увидел в нём бактерии. Если он смог — она сможет. Главное — линза.

Линзу можно выточить из горного хрусталя — если найдётся достаточно прозрачный кусок и мастер, умеющий резать камень. Можно расплавить стекло и выдуть стеклянный шарик нужного размера, нужной кривизны, — но для этого нужен хороший стеклодув, а у неё на знакомство со стеклодувами времени нет. А можно — и эта мысль пришла ей ещё в лодке, когда она смотрела за борт и видела на дне, в маленьких раковинах, цветные блики жемчуга, — взять жемчужину. Большую, ровную, с прозрачной сердцевиной. Сточить с одной стороны до плоского среза. Отполировать до зеркального блеска. Получится не линза в строгом смысле, но выпуклая поверхность, которая даст увеличение. Грубое. Кратное двадцати, может быть, тридцати. Но мицелий грибка она увидит. А мицелий — это всё, что ей нужно для подтверждения диагноза.

Она подняла глаза.

— Если у вас его нет, я его соберу.

— Соберёшь?

— Из жемчуга. У вас, я успела заметить, его как песка. Нужен жемчужный мастер, который умеет резать и полировать, и день-два работы. Дальше — деревянная подставка, тонкая металлическая игла как держатель образца, и источник света. Лучше всего солнечный, через узкое окно. И ещё мне понадобится зеркало. Обычное полированное зеркало, я не привередливая.

Аэдрис смотрел на неё с тем выражением, какое появляется у человека, когда он впервые за долгое время видит то, что не ожидал увидеть.

— Лекарь, — сказал он, — который собирает себе инструменты сам.

— Лекарь, которому привычно работать с тем, что есть. У нас в клинике на окраине Владивостока тоже бывали дни, когда центрифуга ломалась, а образцы было нужно смотреть. Приходилось импровизировать.

Это было почти ложью. Центрифугу они в таких случаях чинили или таскали из соседнего отделения. Но это было ближе к правде, чем казалось: за одиннадцать лет практики она научилась обходиться без половины того, что считалось обязательным.

— Хорошо, — сказал Аэдрис. — Тогда у меня к тебе договор, Вера-лекарь.

— Я слушаю.

— Если ты меня вылечишь — я исполню одно твоё желание. Одно. Любое. В пределах моей власти — а моя власть здесь, как ты, может быть, ещё не успела понять, велика.

Зал замер.

Вера, надо отдать ей должное, тоже замерла. Она ожидала всякого — отказа, торга, обещания платы за услугу, расписания, оговорок, — но не этого. Это был не контракт. Это было то, что в её мире назвали бы открытым чеком, а в его, видимо, носило какое-то более торжественное название.

— Любое? — переспросила она. Голос вышел чуть охрипшим.

— Любое. Хочешь золота — получишь столько, сколько унесёшь, и ещё столько же отдельным караваном. Хочешь титул — будет, какой назовёшь, и земли к нему. Хочешь вернуться домой — поищем способ. Способов мало, и я не обещаю, что они существуют, но если они существуют — я их найду. Если их не существует — я подниму всё, что можно поднять, чтобы они появились. Хочешь остаться — оставайся, на тех условиях, которые сама назовёшь. Я не торгуюсь, Вера. Я не из тех, кто торгуется. Я просто обещаю.

Где-то в зале — Вера готова была поклясться — Лорд Веран медленно, неслышно, сквозь зубы втянул воздух.

— А если у меня не получится? — спросила она.

Аэдрис чуть-чуть улыбнулся — впервые открыто. Это была не тёплая улыбка. Это была улыбка человека, который давно перестал бояться плохих исходов и нашёл в этом своеобразный покой.

— Если у тебя не получится, Вера, — сказал он, — то у меня уже не будет возможности тебя отблагодарить. Но и спросить с тебя — тоже не будет. Так что в проигрыше окажешься только ты: застрянешь в чужом мире без обещанного. Это твой риск. Я тебя в него не толкаю. Решай.

Она долго на него смотрела.

Странное дело: за тридцать минут в этом зале она поставила диагноз, оскорбила влиятельного человека, согласилась лечить умирающего императора и почти привыкла к мысли, что ей теперь жить в мире с летающими ящерами и мантами вместо такси. А вот это — простое условие, простая сделка, простое «если получится» — её испугало больше всего. Потому что обещание было слишком большое. Потому что под ним угадывалось что-то такое, что Вера не умела называть, но умела чувствовать: этот человек не давал лёгких обещаний, и если он сейчас сказал «любое» — значит, он действительно сделает любое. Включая то, что она боялась бы попросить.

Она сделала вдох.

— Я согласна, — сказала она. — Но я хочу первый срок. Через тридцать дней мы оба посмотрим, есть ли прогресс. Если есть — продолжаем. Если нет — пересматриваем договор. Я не хочу обещать вам того, чего не смогу сделать.

— Согласен.

— И ещё одно уточнение, ваше величество. Я не врач. Я ветеринар. Я не могу обещать результат. Я могу обещать только, что попробую и буду действовать профессионально.

— Этого достаточно.

— И ещё одно.

— Что?

— Я не упоминаю это в обиду. Но кто-то в зале — какой-то конкретный человек, — она не посмотрела на Верана, и это было важно, что она не посмотрела, — может попытаться меня устранить. Я не разбираюсь в ваших отношениях. Но мне нужна охрана. Не из вежливости. По делу.

Аэдрис помолчал.

— Айри, — сказал он, не повышая голоса. Из-за колонны вышла его старая служанка, как будто она там всё это время и стояла, что, разумеется, так и было. — Госпожа Вера переезжает в крыло Восточных Покоев. Поставьте у её дверей двух из моих личных. Меняйте каждые шесть часов. Питание — с моего стола, проверенное.

— Будет сделано, Ваше Величество.

— Иссара.

Из-за другой колонны вышла Иссара. Старуха шла медленно, опираясь на трость, но шла прямо.

— Ты слышала? — спросил Аэдрис.

— Слышала, Ваше Величество.

— Веди её. Объясняй. Помогай.

— Будет сделано.

Аэдрис снова посмотрел на Веру.

— Иди. Отдыхай. Завтра в полдень — у меня.

Вера поклонилась — как и в первый раз, головой, не глубоко. Повернулась. И только повернувшись, поняла, что у неё трясутся ноги. Не от страха. От усталости. От того, что она тридцать минут стояла, говорила с императором умирающего мира и поставила диагноз дракону.

Она пошла к выходу. По залу, под взглядами тридцати человек, чьих имён она не знала. Мимо колонн. Мимо Верана, который смотрел ей вслед — она кожей чувствовала, как смотрит, — и взгляд его был не злой. Хуже. Внимательный. Внимательный взгляд человека, который запоминает.

У дверей она обернулась.

Аэдрис всё ещё сидел в той же позе, чуть откинувшись, опираясь на левый подлокотник. Он смотрел не на неё. Он смотрел в потолок — в один из световых колодцев, в столб света, в плавающую в нём пыль. Лицо у него было — Вера в первый раз это разглядела — очень одинокое.

Не как у императора.

Как у пациента.

Она вышла.

Иссара провела её через три коридора, два двора и одну крытую галерею, прежде чем заговорила.

— Ты сделала четыре вещи, дочь моря, — сказала она, не поворачивая головы. — Хочешь знать, какие?

— Хочу.

— Первое: ты не упала в обморок. Я уже это засчитала.

— Я говорила, что не падаю.

— Я тебе поверила только наполовину. Второе: ты поставила диагноз. Это сделать раньше тебя не смог никто. Если ты права — а я думаю, что ты права, потому что я вижу у императора то же, что видишь ты, только я уже шестьдесят лет не доктор и не имею права, — то ты только что спасла Семь Течений.

— Я ещё не спасла. Я только сказала, от чего лечить.

— Это уже половина. Третье: ты обозвала Верана дураком публично. Не словами. Хуже. Ты обозвала его дураком вежливо. Этого тебе не простят.

— Я заметила.

— Хорошо, что заметила. Четвёртое — и самое опасное.

Иссара остановилась. Они стояли в маленьком внутреннем дворике, посреди которого был круглый бассейн с лотосами. Старуха повернулась к Вере. В её бесцветных серых глазах было выражение, которого Вера не понимала.

— Ты ему понравилась, — сказала Иссара. — Не как женщина. Этого пока нет, тут я тебя обманывать не буду. А как… не знаю, как сказать на торговом. Как что-то живое. Понимаешь?

— Не совсем.

— Он четыреста лет смотрит на людей сверху. На всех. Даже когда сидит на одном уровне с ними — смотрит сверху. Это драконье. Иначе они не могут. На тебя он сегодня смотрел иначе. Не сверху. Сбоку. Как смотрят, когда хотят понять, не когда хотят оценить. Это, дочь моря, для дракона очень странно. И очень опасно. Для тебя. И, может быть, для него тоже.

Вера долго стояла молча. Лотосы в бассейне покачивались.

— Я не собиралась ему нравиться, — сказала она наконец. — Я собиралась его лечить.

— Я знаю, — сказала Иссара. — В этом-то и беда.