Манта плыла шесть часов.

Вера это знала точно, потому что у неё на запястье ещё работали часы — водонепроницаемые, дешёвые, подаренные коллегой на день рождения три года назад. Стрелки шли. Время на часах было привычное, земное. Это её утешало больше, чем имело смысл утешать.

За шесть часов она успела трижды решить, что сходит с ума. Один раз — когда из воды рядом с пирогой высунулась голова существа, которое выглядело как помесь дельфина и ребёнка, посмотрело на неё, чихнуло и ушло обратно. Мальчик с палкой объяснил, что это «малыш-морской», и они «иногда любопытничают». Второй раз — когда над пирогой пролетела стая рыб, и рыбы летели не так, как летают летучие рыбы у них дома, короткими прыжками, а по-настоящему летели, медленно махая длинными грудными плавниками, как птицы. Третий раз — когда из открытого моря в их сторону пошла гигантская тень, метров пятнадцать в длину, и Вера приподнялась посмотреть, чтобы хотя бы увидеть, что её сейчас съест, а мальчик с палкой сказал: «Не бойся, это просто посыльный кит. Он несёт почту между островами».

После третьего раза Вера перестала пугаться. Она поняла, что если будет пугаться каждой новой невозможности, у неё кончится сердце часа через два. Поэтому она просто легла на подушки и смотрела в небо. В небе плыли облака — обычные, белые, как везде. Это её тоже утешало.

В какой-то момент мальчик дал ей выпить чего-то сладкого и плотного, как сгущёнка с медом. Через десять минут Вера уснула.

Проснулась она от того, что лодка перестала качаться.

Она открыла глаза. Над ней склонялась башня.

Не «башня была вдалеке». Башня была над ней. Прямо над лодкой. Она поднималась из воды — белая, гладкая, как кость, обточенная веками, — и уходила в небо так высоко, что у Веры закружилась голова. На вершине башни горело что-то золотое — не огонь, а скорее свет, ровный и тихий.

Они вошли в порт Сар-Аммата.

Порт был большой. Очень большой. Вера выросла во Владивостоке, она знала, что такое большой порт. Этот был больше.

Он был построен в три яруса. Нижний — для лодок и пирог, как у них. Средний, поднятый на каменных арках, — для крупных кораблей с парусами в форме рыбьих плавников. Верхний — для чего-то, чего она сначала не поняла. Это были широкие плоские площадки на высоте метров пятидесяти, и к ним вели какие-то полупрозрачные пандусы. Пока Вера смотрела, на одну из площадок откуда-то сверху медленно опустилось существо размером с автобус — длинное, перепончатое, серебристое. Существо сложило крылья. С его спины слезли люди.

— Это что, — спросила Вера. — Это что было?

— Это малый драк, — буднично сказал мальчик. — Грузовой. Возит специи с южных островов. Большие драки сюда не садятся, для них отдельный аэродром.

— Большие драки, — повторила Вера. — Грузовой. Аэродром.

— Ты странно повторяешь слова, — сказал мальчик. — Это нормально?

— Это нервы, — сказала Вера. — Со мной такое бывает.

Манта подвела лодку к нижнему ярусу, к мраморному пирсу, на котором их уже ждали. Ждали трое. Это были не рыбаки в плетёных юбках. Это были люди в форме.

Форма была сложная. Длинная синяя туника до колен, под ней — что-то вроде поддоспешника из голубого шёлка, на плечах — наплечники в форме чешуи, выкованные из чего-то перламутрового. На поясе — короткий меч и какая-то трубка. Сапоги до колен. На головах — шлемы, похожие на половину раковины, перевёрнутую гребнем вверх. Двое мужчин, одна женщина. Лица — каменные.

— Ага, — тихо сказала Вера сама себе. — Гвардия. У них тут гвардия. Конечно у них тут гвардия.

Старший шагнул вперёд. Поклонился — глубоко, в пояс. Сказал:

— Дева, тебя ждут.

Это была не угроза. Не приказ. Это была констатация. Тебя ждут. С тем же интонациями диспетчер на вокзале сообщает, что поезд на Хабаровск отправляется через десять минут.

— Меня зовут Вера, — сказала Вера.

Старший посмотрел на неё с лёгким недоумением.

— Хорошо, дева Вера. Тебя ждут.

— Просто Вера. Без «девы».

— Хорошо, дева Просто-Вера.

Вера решила пока с этим не бороться.

Её провели через нижний ярус, по широкой мраморной лестнице вверх. Лестница была длинная. На каждом пролёте стояли стражники, и каждый кланялся, когда они проходили. Вера старалась не смотреть им в лица. Она боялась увидеть в этих лицах надежду. Надежду на пациента она ещё могла вынести. Надежду на чудо — нет.

Город открылся ей с верхней площадки.

Сар-Аммат лежал перед ней, как кто-то опрокинул на воду шкатулку с украшениями. Город был построен на семи скалистых островах, соединённых длинными арочными мостами. Дома — белые, с округлыми крышами цвета морской волны. Сады — на крышах, на террасах, на маленьких висячих балконах. Между домами — узкие каналы, и в каналах скользили лодки. Над городом летали те самые «малые драки», которых Вера видела в порту, и какие-то ещё, поменьше, тоже перепончатые. И повсюду, везде, как лейтмотив — вода. Фонтаны, источники, ручьи, сбегающие по каменным жёлобам. Шум воды стоял такой ровный и постоянный, что через минуту его переставали слышать.

В центре всего этого, на самом высоком из семи островов, поднимался дворец.

Лазурный Двор.

Слово «дворец» к нему не подходило. Это была скала, вырезанная изнутри. Белая скала, увитая снаружи серебристыми и голубыми лианами, с террасами, открытыми галереями, тонкими шпилями, выраставшими из камня словно сами. С вершины скалы свисал водопад — не широкий, узкий, ленточный, — он падал прямо в город, и где-то внизу разбивался на тысячу ручьёв, которые расходились по всем семи островам.

— Это, — сказала Вера, — это очень… много.

— Это Лазурный Двор, — сказал старший гвардеец. — Сердце Архипелага. Резиденция императоров с основания Первой Династии.

— Ага, — сказала Вера. — Видно, что не вчера построили.

Гвардеец посмотрел на неё с тем же выражением, с каким на неё смотрел старик в деревне. Это выражение, видимо, было общим для всего населения Архипелага: «Что ты несёшь, чужестранка, но мы тебя терпим, потому что нам сказали».

К дворцу её повезли в крытом паланкине. Паланкин несли четверо. Вера сидела внутри, на подушках, и смотрела через узкую щель в занавеси, как мимо проплывает город. Город смотрел на паланкин. Люди останавливались. Кто-то кланялся. Кто-то крестился — или делал нечто похожее, прикладывая ладонь сначала ко лбу, потом к губам, потом к груди. Дети показывали пальцами и сразу прятались за родителей.

«Они знают, — поняла Вера. — Они уже знают, что меня везут. За шесть часов слух дошёл быстрее, чем я».

Это был не очень приятный поворот мысли.

Дворцовые ворота открылись перед паланкином беззвучно. Это были не ворота в обычном смысле — это были две створки из перламутра, тонкие, как лепестки, и Вера не поняла, как они открываются. Они просто разошлись. За воротами начался сад.

Сад был такой, какого Вера никогда не видела. Деревья росли не из земли, а из воды — у их корней были маленькие пруды, в которых плавали разноцветные рыбы. С веток свисали орхидеи, размером с детскую голову. Дорожки были вымощены тонкими плитками опала. По дорожкам ходили павлины — но не земные, а с длинными синими хохолками и хвостами, которые они держали свёрнутыми, как зонтики.

Паланкин понесли через сад. Потом — через крытую галерею с колоннами в виде застывших волн. Потом — через ещё один сад, поменьше, с одним-единственным деревом посредине. Дерево было сухое, изящное, мёртвое. Под ним сидела очень старая женщина.

Паланкин остановился.

— Поднимите её, — сказала старая женщина, не вставая. Голос у неё был сухой и точный, как царапина по стеклу. — Дайте посмотреть.

Гвардейцы помогли Вере выйти. Вера стояла перед старухой и впервые за весь день поняла, что её серьёзно изучают.

Старухе было лет восемьдесят. Может, больше. Лицо — узкое, с высокими скулами, кожа цвета слоновой кости, тонкая, как папиросная бумага. Глаза светло-серые, почти бесцветные. Волосы белые, заплетённые в десяток тонких косичек, переплетённых с серебряной проволокой. Одета она была в платье из такой тонкой ткани, что Вера сначала подумала — это туман. На шее висел медальон в форме капли.

И — самое странное — за плечами старухи, едва заметные в утреннем свете, поднимались тени. Две длинные тени, изогнутые, как будто из её спины росло что-то, чего там нет. Вера моргнула. Тени остались.

— Здравствуйте, — сказала Вера.

— О, — сказала старуха. — Она говорит первой. Любопытно.

— А не должна была?

— Не должна. Но это уже неважно. Дай руки.

Вера протянула руки. Старуха взяла их в свои — холодные, очень холодные, как у трупа на вскрытии. Перевернула ладонями вверх. Долго смотрела. Потом отпустила.

— Ну хорошо, — сказала она. — Ты живая. Ты не мертвец, не голограмма, не очень удачная иллюзия. Это уже больше, чем я ожидала. Меня зовут Иссара. Я буду тебя сопровождать сегодня и, вероятно, ещё долго после. Не задавай вопросов, на которые ты сама знаешь ответы. Не задавай вопросов, на которые тебе всё равно никто не ответит. Не падай в обморок при виде императора — это никого не впечатлит и многих оскорбит. Ты меня поняла?

— Я никогда не падала в обморок, — сказала Вера.

— Прекрасно, — сказала Иссара. — Идём.

— Подождите. У меня вопрос.

Иссара повернулась.

— Я же сказала: не задавай вопросов.

— Это процедурный вопрос. Что я должна делать. Поклониться? Стать на колено? Сказать какую-то формулу?

Иссара посмотрела на неё долго.

— Знаешь, — сказала она наконец, — за шестьдесят лет при дворе мне впервые задают этот вопрос до встречи с императором, а не после. Все остальные сначала ведут себя как идиоты, а потом плачут. Ты мне начинаешь нравиться, дочь моря. Иди за мной. На колено становиться не надо. Поклонись головой. Не говори, пока он не заговорит. Если он спросит твоё имя — назови. Если он спросит что-то ещё — отвечай коротко и не ври. Он понимает, когда ему врут. Это самое важное.

— А если он не заговорит?

— Тогда мы все умрём от старости, дочь моря, — сказала Иссара, — но это, в общем, неплохой исход.

Вера решила, что Иссара ей нравится тоже.

Они пошли. Мёртвое дерево осталось позади. Иссара двигалась медленно, опираясь на тонкую трость из чёрного дерева, но шла прямо и без видимого усилия. Вера шла рядом. Гвардейцы отстали.

— Иссара, — сказала Вера тихо. — Что у вас за плечами?

Старуха резко обернулась.

— Что?

— Тени. Я вижу две тени за вашими плечами. Они не отбрасываются ни от чего. Это какая-то магия?

Иссара остановилась. Очень долго смотрела на Веру. Лицо у неё стало сначала озадаченным, потом — совсем непонятным, как будто она увидела что-то, чего не видела очень давно.

— Ты их видишь, — сказала она.

— Вижу.

— Никто не должен их видеть, дочь моря. Ни один человек.

— Но я их вижу.

Иссара медленно покачала головой.

— Это плохо, — сказала она. — Или очень хорошо. Я ещё не решила. Идём. Об этом мы поговорим позже. Сейчас тебя ждёт император, а это, поверь, важнее даже моих теней.

Они шли ещё минут пять. Через ещё одну галерею. Через двор с фонтаном в форме поднимающейся волны. Через коридор, в котором из стен росли живые перламутровые цветы, светящиеся изнутри мягким голубоватым светом. Чем глубже они входили во дворец, тем тише становилось. Шум воды отступал. Под ногами появился ковёр — толстый, из чего-то, что Вера сначала приняла за мох, а потом поняла, что это ковёр из настоящего мха, на котором не оставалось следов.

В конце коридора были двери.

Двери были высокие, в три человеческих роста, из тёмного дерева, инкрустированного перламутром. По обеим сторонам стояли два гвардейца — но эти были другие. Эти были выше, шире в плечах, и доспехи у них были не голубые, а тёмно-синие, почти чёрные. И на доспехах — узоры в форме извивающихся драконов.

— Личная гвардия императора, — тихо сказала Иссара. — Не смотри им в глаза. Они этого не любят.

— Хорошо.

Они подошли к дверям. Гвардейцы не шевелились. Иссара постучала тростью по полу — три раза, размеренно.

Двери открылись.

За ними была темнота.

Не темнота темноты — а полумрак большого помещения, освещённого только сверху, через узкие световые колодцы, прорезанные в куполе. Зал был огромный, длинный, с колоннами по бокам. В дальнем конце на возвышении стоял трон. Возле трона стояли несколько фигур — Вера не разобрала, сколько и кто.

И там, на этом возвышении, в полумраке, между светом и тенью, сидел мужчина.

Вера не видела его лица. Только силуэт. Высокий, тонкий, выпрямленный. Волосы длинные, светлые, почти серебряные. Одет в тёмное.

Он не двигался.

Иссара тронула Веру локтем. Едва-едва.

— Иди, — прошептала она. — И, дочь моря.

— Что?

— Постарайся не нравиться ему слишком сильно. Это, поверь, тоже опасно.

Вера моргнула. Хотела спросить. Не успела. Иссара отступила на шаг назад, в полумрак коридора, и Вера осталась одна.

Перед длинным залом. Перед троном. Перед мужчиной, который не двигался и смотрел на неё откуда-то очень издалека — так, как может смотреть только тот, кто долго ждал, и теперь не вполне верит, что дождался.

Вера сделала глубокий вдох.

«Так, — сказала она себе. — Ладно. Это просто пациент. Это сложный пациент в трудных условиях. У тебя такие были. Ничего нового. Ты профессионал. Ты идёшь и работаешь.»

Она пошла.

Под её мягкими сапогами совершенно беззвучно ложился ковёр из мха. Дыхание стучало в ушах громче, чем шаги. Где-то очень далеко, выше купола, едва слышно шумел водопад.

Вера Колосова, ветеринар из Владивостока, шла к трону Лазурного Двора, и в груди у неё, на левой ключице, под рубашкой, медленно и совершенно неосознанно, билось какое-то женское любопытство, которое ей очень дорого обойдётся.