В подвале Вера слышала бой.

Не отчётливо — глухо. Через несколько слоёв камня и земли над головой доносились приглушённые звуки. Короткие крики. Падения. Удары металла о металл. Никаких пожаров — ни запаха дыма, ни треска.

Раз стоял у входа, прислушиваясь. У него был сосредоточенный вид человека, который очень хотел бы быть там, наверху, но который выполнял приказ.

— Что слышишь? — тихо спросила Вера.

— Идёт хорошо, госпожа. — У него голос был спокойный. — Я слышу — наши стреляют сверху. Это значит, гвардейцы на крыше живы и работают. И я слышу клинок Его Величества — у него очень особенный звук, тонкий. Он живёт. Они дерутся на поляне. По звукам, чужих уже меньше, чем наших.

— Меле. — Вера повернулась к старухе. — Дай мне понять — ты испугана?

— Нет, госпожа.

— Почему?

— Потому что Его Величество. — Меле положила свои чётки на колени. — Я видела его в драке, когда он был молодой. Тогда он один разогнал восемь пиратов на этом причале. С тех пор он не стал слабее. У него не возьмут это место.

Вера тихо улыбнулась.

— Меле, ты самая спокойная женщина, которую я знаю.

— Я просто прожила долго, госпожа. Этому можно научиться.

Они опять замолчали. Через стены донёсся короткий крик — мужской, чужой. Потом — тишина на несколько секунд. Потом — ещё крик, теперь короче.

Раз чуть напрягся.

— Их добивают, — сказал он спокойно. — На поляне. Это последняя стадия. У них осталось, я думаю, два-три человека. Сейчас закончат.

— Сколько прошло времени?

— Полтора часа. Из них активный бой — минут двадцать.

— Хорошо.

И тут — в верхнюю дверь подвала постучали.

Раз вскинулся, клинок наголо. Меле поднялась с пола. Хаак — тоже. Вера встала с лежака.

— Кто? — крикнул Раз через дверь.

— Старший гвардеец Аэрин, — донёсся голос сверху. Знакомый — Вера его помнила, это был один из тех двоих, кто шёл с ней в коридоре дворца в ту первую ночь. — Бой закончен. Чужих нет. Его Величество ранен. Просит госпожу Веру наверх с её сумкой.

У Веры в груди что-то рухнуло.

— Открывай, — сказала она. — Быстро.

Раз отодвинул засов. Открыл. Вера, не дожидаясь, выскочила в коридор. Меле тоже. Хаак — за ними.

В главном зале дома горели все свечи. Гвардейцы — все семеро, по счёту Веры, живы — стояли у входа. Двое — с ранами. У одного перевязано плечо, у другого — нога. Но они стояли. Были живы.

Аэдрис сидел в кресле у окна. В свободной рубахе, теперь — окровавленной с левой стороны, у бока. Серебристые волосы прилипли к мокрому лбу. Лицо — бледнее обычного, но живое. Глаза — открытые, внимательные.

Когда Вера вошла, он улыбнулся ей. Чуть-чуть, уголком рта.

— Я жив, — сказал он. — Не паникуй.

— Аэдрис.

— Я знаю, как это выглядит. Это в основном кровь не моя. Но один пробил мне сбоку. Не глубоко. Я думаю — рёбра. Может, чуть в мышцу. Лёгкое не задето — я бы знал, мне бы было трудно дышать.

Вера уже была у его кресла. Сумка — на полу. Она встала на колени перед ним, начала расстёгивать рубаху.

— Дай я посмотрю.

— Смотри.

Она открыла рубаху. С левого бока, между рёбрами, шла рваная рана сантиметра в четыре. Кровь шла обильно, но не пульсирующей струёй — это значило, что артерия не задета. Лёгкое, как он и сказал, тоже было не пробито: иначе у него было бы хриплое, поверхностное дыхание. Сейчас — глубокое, ровное.

Это была серьёзная рана. Но не смертельная.

— Горячая вода. Сейчас. И отвар серого языка — целую миску. Тэо.

— Я не Тэо, госпожа. Я Меле.

— Меле. Извини. Я в Сар-Аммате привыкла говорить «Тэо» в таких ситуациях. Всё то же, только зови меня по имени.

— Поняла, Вера. Иду.

Меле побежала на кухню. Хаак уже принёс ей чистые льняные тряпки. Гвардейцы — двое, кто без ранений — стояли рядом, как ассистенты, готовые подать или принести что-то по её просьбе.

Вера наклонилась ближе. Промокнула рану — кровь сейчас обильно текла, нужно было её остановить, чтобы видеть что там. Под кровью обнаружилось то, что Аэдрис правильно сказал: рёбра не задеты, мышечный слой пробит частично, глубина — около двух с половиной сантиметров. Острый кончик клинка вошёл и сразу вышел — с поворотом, отчего рана была рваная, а не аккуратная. Это плохо — рваные раны хуже заживают.

Но без нагноения, без задетых органов, у такого крепкого тела как у Аэдриса — заживёт за две-три недели.

— Аэдрис. У тебя глубокая, но не страшная рана. Тебе нужно сейчас спокойно лежать. Я её сейчас промою. Зашью — четыре, может пять стежков. Перевяжу. Через две недели — почти забудешь. Это не первая твоя такая, я думаю?

— Не первая. Не сотая. — Он чуть улыбнулся. — Но первая, которая мне зашьёт ты.

— Это часть нашей профессиональной близости, — сказала она ровно. — Привыкай.

Он рассмеялся. Тихо. Только щекой — крови от этого пошло чуть больше, и она нахмурилась.

— Не смейся. Ты задеваешь рану.

— Хорошо.

Меле принесла горячую воду и отвар. Вера промыла рану. Аэдрис, к её чести, не дёрнулся — даже когда отвар попал на свежую плоть, и он наверняка обжёгся. У него лицо стало чуть напряжённым, но он не издал ни звука. Ветераны переносят это иначе, чем городские пациенты.

Она достала тонкую медную иглу с шёлковой нитью. Начала зашивать.

— Аэдрис.

— Да.

— Налани?

— Она ещё не вернулась. Но я слышал минут сорок назад выстрелы со стороны моря — короткие, два или три. Я думаю, она их взяла. Если бы у неё что-то пошло не так, нам бы это сейчас уже видно было — корабль чужих ушёл бы или подошёл бы ближе. Он стоит у причала тихо. Это значит, она их взяла.

— Хорошо.

— Кай’ри?

— Тоже неизвестно. Он в воде. Если кто-то из чужих побежал назад к причалу — Кай’ри их встретил. Если никто не побежал — он просто плавает. С ним всё нормально, я уверен.

— Хорошо.

Она зашила. Четыре стежка, аккуратные. Кровь остановилась. Поверх — мазь из белого корешка, повязка, тугое крепление вокруг торса.

— Готово, — сказала Вера. — Не вставай. Не бери на левую сторону ничего тяжелого. Завтра я проверю. Если будет лихорадка — скажешь. Если ткань вокруг раны начнёт темнеть — сразу скажешь. Понял?

— Понял.

— Хорошо.

Она встала. Только сейчас поняла, что у неё дрожат руки — после операции, как всегда. Сжала их. И обернулась к гвардейцам.

— Кто ещё ранен? Покажите. Я сейчас по очереди.

Двое раненых подошли. У первого было плечо, у второго — бедро. Раны мелкие, скользящие — клинки прошли по касательной. Вера обработала, перевязала. Никаких швов — раны заживут сами.

— Меле. Кто-то еще ранен?

— Да, госпожа. Один из чужих был ранен на поляне, но ещё жив. Гвардейцы его принесли. Лежит на веранде. Жив.

— Веди.

Она вышла на веранду. Там лежал молодой мужчина, не больше двадцати пяти лет, с тёмной короткой бородой, в одежде, теперь насквозь промокшей кровью. У него в груди — стрела. Не вышла наружу — застряла. По лицу было видно, что он в сознании.

Вера наклонилась. Прощупала. Лёгкое было задето. Тонкая струйка крови шла изо рта — это плохой признак.

— Сколько у него времени?

— Час, может полтора. — Она посмотрела на гвардейцев. — Я не вытащу стрелу — он умрёт сразу. Так — у него есть час. Можно с ним поговорить.

— Я поговорю, — сказал Аэдрис из дверного проёма. Он вышел на веранду — поддерживаемый Хааком, медленно.

Хаак помог ему сесть на стул рядом с лежащим. Аэдрис наклонился. Лицо у него было — не злобное. Спокойное.

— Кто тебя послал?

Молодой мужчина смотрел на него. У него в глазах было — Вера это видела — понимание. Он знал, что у него час. И он, видимо, уже не боялся.

— Тинн, — сказал он хрипло. — Старший советник Дома Чёрного Течения.

— Расскажи.

— Тинн дал приказ от Верана. Лично. Я слышал, как они разговаривали в погрузочном дворе перед нашим уходом. Веран сказал Тинну — «убейте обоих, и тогда у Лазурного Двора не останется наследника, и мы возьмём всё». Это его слова. Я слышал.

— Кто ещё из вас выжил, кто слышал?

— Никто. Я был ближе всех. Остальные стояли дальше. — Молодой мужчина закашлялся, кровь пошла больше. — Я единственный.

— Ты дашь это свидетельство?

— Я уже даю.

— Перед свидетелями?

— Все, кто здесь, — свидетели. Этого достаточно?

Аэдрис кивнул. Обернулся к старшему гвардейцу.

— Аэрин. Запишите его показания. Прямо сейчас. Перо у меня в кабинете. Пусть он подпишет, если сможет. Если не сможет — подпись сделаем посмертно с печатью.

— Есть, Ваше Величество.

Принесли перо и пергамент. Аэрин записывал — медленно, чтобы успевать, и громко вслух, чтобы все слышали. Молодой мужчина повторил всё ещё раз. Потом — на трясущейся руке — поставил подпись. И через минуту после подписи закрыл глаза.

Аэдрис ещё минуту сидел рядом. Потом сказал:

— Закрой ему глаза, Аэрин. Прикрой простынёй. К утру похороним.

— Есть.

Аэдрис встал — Хаак поддержал. Они вернулись в дом.

В главном зале Аэдрис сел в кресло. У него было совершенно белое лицо — потеря крови плюс долгий бой плюс эмоция последних минут плюс операция. Вера подошла, положила ему ладонь на лоб. Лихорадки не было — пока.

— Аэдрис.

— Что?

— Тебе нужно лечь. Сейчас.

— Я слышу.

— Меле. Помоги мне.

Они с Меле подняли его — он шёл сам, но опираясь — и провели в спальню. Положили на их кровать. Меле принесла свежее одеяло, простыни. Вера помогла ему снять окровавленную рубаху — оставила в нижней. Накрыла одеялом до пояса.

— Воды, — сказал он. — Много.

— Принесу.

Вера налила полный кувшин. Поила его сама — медленно, маленькими глотками, чтобы он не подавился. Он выпил почти всё. Откинулся на подушку.

— Вера.

— Да.

— Сядь рядом.

Она села. Положила ладонь ему на лоб. У него уже сейчас, через двадцать минут после раны, был жар — небольшой, но был. Это нормально. Это была первая реакция тела.

— Я тут.

— Хорошо. — Он закрыл глаза. — У нас… есть… свидетель.

— Знаю.

— Это значит, что у Иссары будет всё, что нужно.

— Знаю.

— Веран теперь… проигрывает.

— Я знаю, Аэдрис. Лежи. Не разговаривай.

— Хорошо.

Он замолчал. Через минуту дыхание у него стало ровным — он заснул. Не лихорадочным сном, а обычным усталым сном раненого человека, у которого тело отключилось, чтобы заживать.

Вера сидела рядом. Долго не двигалась. Метка на её ключице сейчас уже не горела ярко — она светилась тихо, ровно, спокойно. Это, как Вера теперь поняла, означало, что Аэдрис в порядке. Метка была её приборная панель его состояния.

«Хорошо, — подумала она. — Теперь — следующее. Налани. Кай’ри.»

Она встала.

Налани пришла на причал через два часа после полуночи.

«Лазурное Утро» вернулось — на этот раз без скрытности, под всеми огнями, медленно подошло к причалу. За кормой буксиром тянулся захваченный корабль чужих — тёмный, без огней, со связанной командой на палубе.

Налани сошла на берег. Сама пришла в дом. Лицо у неё было — Вера это сразу увидела — спокойное, с лёгкой удовлетворённой улыбкой. Когти на пальцах чистые, без крови — она их успела помыть на корабле.

— Главное, — сказала она, войдя в главный зал. — Никого не упустила. Из шести оставшихся на корабле — двое сопротивлялись, четверо сразу сдались. Двоих ранили в плечо. Остальные — целые. Связаны, заперты в трюме. Капитан их — у меня в каюте, тоже связан. Я его не убивала. Я думаю — он нам полезнее живым. Иссаре будет интересно с ним поговорить.

— Очень полезен, — сказала Вера. — У нас тут есть свидетельство одного из абордажной группы. Он умер. Но успел дать показания под пергамент.

— Кто был назван?

— Веран. Тинн. Прямой приказ.

Налани медленно улыбнулась. Шире.

— Тогда Веран — мёртвый.

— Не мёртвый. Изгнанный.

— Это одно и то же.

Они помолчали. Вера сказала:

— Кай’ри?

— Кай’ри в воде. Он там был всю ночь. Я его видела два раза, когда возвращалась. Он живой, целый, в морской форме. Я ему крикнула с борта — он один раз показал плавник из воды. С ним всё в порядке.

— Хорошо.

— Аэдрис?

— Ранен. Не страшно. Зашит. Спит.

— Хорошо. — Налани вздохнула. — Тогда — отдыхай, Вера. Я остаюсь. Я переночую тут, с командой на корабле. Утром мы похороним убитых — наших нет, только чужих. Утром же я отправлю быструю лодку с гонцом к Иссаре. Через сутки — Сар-Аммат будет знать.

— Тогда я пойду.

— Пойди.

Вера пошла. В коридоре остановилась у двери Кай’ри — он, разумеется, ещё не вернулся из воды. Прислонилась к стене на секунду. Открыла дверь в спальню. Зашла. Закрыла.

Аэдрис спал — глубоко, ровно. Жар у него был лёгкий, ничего страшного. Вера разделась, надела ночную рубашку и легла рядом. Не вплотную к его раненому боку. С другой стороны.

И долго смотрела в потолок.

«Мы выжили, — подумала она. — В первый раз в моей новой жизни — у меня была настоящая ночь страха. И мы выжили.»

И через несколько минут она заснула. Без снов.

Утром Кай’ри пришёл из воды.

Это было на рассвете. Вера в это время уже не спала — она сидела на веранде у Аэдриса, с чашкой чая. Аэдрис в кровати ещё спал. Жар у него за ночь не поднялся — это была хорошая новость.

Кай’ри вышел на берег и сразу превратился. Подошёл к веранде. На нём была мокрая рубашка, спутанные косички, перламутровые глаза. Лицо — впервые в его жизни, как Вера это поняла — взрослое. У него за эту ночь что-то поменялось.

— Госпожа.

— Кай’ри.

— Я в воде встретил одного.

— Из них?

— Из них. Он бежал назад, к их кораблю, через бухту. Думал, что доплывёт. Я его утопил.

Вера долго на него смотрела.

— Кай’ри. У тебя в первый раз случилось так?

— В первый раз.

— Ты как?

— Я нормально. Это была моя работа. Я долг моря дал тебе — это значит, я защищаю всё твоё. Ты теперь — моё. Аэдрис теперь — моё. Дом теперь — моё. Я не жалею.

Она долго не отвечала.

— Кай’ри.

— Да.

— Иди отдыхай. Ты тоже устал.

— Не устал. Но пойду.

Он ушёл. Вера осталась на веранде.

«У него сегодня изменилось, — подумала она. — Он перестал быть ребёнком за одну ночь. Он не вернётся к тому, кем он был.»

И у неё было странное чувство — что это, наверное, было нужно. Что для Кай’ри это была какая-то очень важная точка, которую он должен был пройти, чтобы перестать быть застрявшим. Не только физически, но и внутри. Он застрял в детстве, потому что в детстве у него умерли все, и он не успел стать тем, кем должен был. Этой ночью — он стал.

«Ну, — подумала Вера. — Тогда хорошо, что это случилось здесь. С нами.»

Через неделю — через семь дней после Ночи — пришло письмо от Иссары.

Веран сдался.

Когда корабль не вернулся, и в столицу пришли вести от Налани с подписанным свидетельством, и одновременно с этим — Тинн был взят на ужине у посредника, и под допросом сказал то же, что и молодой мужчина перед смертью, — Веран понял, что у него нет хода. Он попытался бежать на южные острова. Дом Чёрного Течения снарядил для него лодку. Лодку перехватили в шести милях от выхода из гавани. Веран лично — на борту, с двумя сундуками золота и тремя сундуками документов — был доставлен на Лазурный Двор и арестован.

Совет Восьми Течений собрался через три дня. Это уже было — у Иссары в письме — состоявшимся фактом: Аэдрис и Вера могли спокойно вернуться, потому что Совет уже принял решение в их отсутствие, на основании пакета улик, собранных Иссарой, Тэо и Седьмым Голосом.

Веран изгнан. Дом Чёрного Течения распущен. Его линия — основная — отправлена в Дальний Юг под пожизненный надзор. Остальные члены Дома получили возможность присягнуть Лазурному Двору и сохранить имущество — большинство присягнули. Совет Восьми Течений остался без Дома Чёрного Течения и стал опять Совет Семи.

«Возвращайтесь, когда будете готовы, — писала Иссара. — У нас тут всё тихо. Веран в подвале. Тинн в подвале. Талия в подвале. Все остальные мелкие — там же. Мы их через месяц повезём на Дальний Юг. До этого — у вас есть время. Не торопитесь. Вы заслужили. Иссара.»

Аэдрис, лежащий в постели (рана заживала быстро), прочитал письмо. Передал Вере. Та прочитала. Дочитала. Подняла глаза.

— Аэдрис.

— Да.

— Мы выиграли.

— Мы выиграли, Вера. Полностью.

— И что теперь?

Он долго на неё смотрел. У него улыбка появилась — медленная, открытая. Та самая, какую она первый раз увидела в день поцелуя в покоях.

— Теперь, — сказал он, — у нас есть всё время мира. Можем оставаться здесь, сколько хотим. У нас Иссара отвечает за всё в Сар-Аммате. У нас Кай’ри целый. У нас Налани богаче на захваченный корабль. У нас Веран в подвале. У нас полная свобода.

— И?

— И я хочу одну вещь.

— Какую?

— Я хочу выйти отсюда мужем и женой.

Вера медленно положила письмо на стол.

— Это, — сказала она тихо, — то, о чём я думала вчера и позавчера.

— Я знаю.

— Когда?

— Не сегодня. Через несколько дней. Когда я встану. Когда смогу нормально стоять. Когда у меня снова будет тело, которое можно отдать на ритуал.

— Связь?

— Связь.

— Здесь?

— Здесь.

Вера долго молчала. У неё в груди медленно расширялось что-то — не радость в чистом виде, не возбуждение, а удовлетворение. Та редкая вещь, которая случается тогда, когда долго чего-то ждёшь, и оно происходит в правильное время.

— Аэдрис.

— Да.

— Я согласна.

— Я знаю.

Они сидели молча. За окном поднималось утреннее солнце над морем. Метка на её ключице горела тихо. Камень из истока на шее был тёплый. Жемчужный диск-жетон лежал между ними на простыне — она его сняла на ночь.

«Несколько дней, — подумала Вера. — Несколько дней — и я стану его женой. По законам мира, у которого жемчужины в груди, и течения с именами, и драконы в воде.»

И впервые за свою жизнь — она была готова к этому.