День 8. Первая капля

Покои Аэдриса в этот день были полны людей.

Иссара — в кресле у дальнего окна, с тростью на коленях. Седьмой Голос — рядом со столиком, на котором стояла маленькая глиняная склянка. Тэо — у её локтя, держа в руках чистую льняную тряпку и серебряную ложечку. Айри — у стены, как всегда, едва заметная.

И Аэдрис. В кресле у окна. В лёгкой белой рубахе, расстёгнутой у горла. Спокойный. Он за неделю поправился настолько, что сегодня даже не побледнел в ожидании процедуры. Просто сидел и смотрел на Веру.

— Готов? — спросила она.

— Готов.

— Открой рот. Одна капля. Я отсчитаю. Ты задержишь во рту секунд пять, потом проглотишь. Потом запиваешь водой, потом сядешь спокойно. Если будет тошнить — скажи. Если онемеет язык — скажи. Если что-то ещё необычное — скажи. Любая реакция сейчас важна.

— Понятно.

Вера наклонилась. Серебряной ложечкой набрала из склянки одну каплю мутной жидкости. Поднесла к его рту.

И вот тут она увидела, что он смотрит на неё.

Не на ложку. На неё. На её лицо, очень близко к его лицу — она наклонилась, ложка была у его губ. У него вертикальные зрачки расширились — не от страха перед лекарством, она это уже умела отличать. От другого.

— Аэдрис, — сказала она ровно, профессиональным голосом. — Открой рот.

— Извини.

Он открыл рот. Вера капнула. Он закрыл. Считала: раз. Два. Три. Четыре. Пять. Он сглотнул. Тэо подал воду — Аэдрис запил.

Минута тишины. Все шестеро в комнате молчали и смотрели на него.

— Как? — спросила Вера.

— Горько. Очень. Как ваш отвар, только хуже.

— Это хорошо. Значит, концентрация правильная. Что-то ещё?

— Подождём.

Они ждали. Иссара в кресле сидела не двигаясь. Седьмой Голос делал короткие пометки на маленьком пергаменте — он вёл свой протокол. Тэо смотрел на ложку, как будто проверял, не ошиблась ли она в дозе. Айри тихо принесла свежую воду в кувшине и поставила на столик.

Через шесть минут Аэдрис чуть-чуть побледнел.

— Тошнит, — сказал он.

— Это нормально. Дыши медленно. Если будет рвать — мы готовы, не сдерживай. Если просто тошнит — пройдёт через несколько минут.

Он закрыл глаза. Дышал. Медленно, через нос, с пятисекундной задержкой на выдохе. У него на лбу выступила тонкая испарина.

И тогда Вера сделала то, чего не планировала.

Она села на пол рядом с его креслом. Не на стул — на пол, на ковёр, прямо у его ноги. И положила свою ладонь поверх его ладони, которая лежала на подлокотнике. Не пожатие, не поглаживание — просто легла сверху. Тёплый вес. Знак: я здесь.

Аэдрис, не открывая глаз, медленно перевернул руку — и взял её ладонь в свою. Просто. Без давления. Они соединились пальцами, и его рука была чуть-чуть холоднее обычного — от тошноты сосуды сужались.

Иссара в кресле в дальнем углу очень тихо отвернула голову к окну. Седьмой Голос продолжал писать. Тэо смотрел в пол. Айри тихо вышла за свежим полотенцем. Все четверо в комнате одновременно решили, что они ничего не видят.

Прошло минут десять. Тошнота отступила. Аэдрис открыл глаза. Посмотрел вниз — на их сцепленные руки. Посмотрел на Веру.

Ничего не сказал.

Иссара тяжело поднялась из кресла. Тэо опустил серебряную ложечку на столик. Седьмой Голос свернул свой пергамент. Айри открыла дверь. Один за другим они вышли — не прощаясь, не оглядываясь, не делая церемоний. Как будто их и не было.

Дверь закрылась.

Аэдрис не отпустил её ладонь.

Вера, сидя на ковре у его ноги, тоже не отняла руку. Она просто сидела, смотрела на их пальцы — её узкие, его длинные, — и слушала, как у него под ладонью медленно успокаивается пульс.

Они так и просидели минут десять. Никто не сказал ни слова. У него постепенно вернулся цвет лица. У неё постепенно вышло из груди то напряжение, с которым она пришла на эту процедуру.

— Спасибо, — сказал он наконец. Очень тихо.

— За что?

— За то, что осталась рядом.

— Я бы и так осталась.

— Я знаю. За то, что не делала из этого медицинской манипуляции.

Она ничего не ответила. Просто чуть-чуть сжала его пальцы и потом отпустила. Встала. Собрала инструменты. У двери обернулась — он сидел в том же кресле, в той же позе. Только лицо у него было — теперь не больное и не царственное, а просто тёплое.

Она вышла.

День 9. Метка

Утром Вера проснулась от того, что левая ключица горела.

Это не было больно. Это было такое ощущение, какое бывает, когда место долго грело солнце, а потом потухло, — тепло остаётся под кожей. Она встала. Подошла к зеркалу.

Метка за ночь стала ярче. Завиток теперь был отчётливый — тонкие перламутровые линии светились ровным мягким светом, как будто у неё под кожей зажгли маленькую лампу. В зеркале — обычная женщина в ночной рубашке, с косой на плече, со светящимся узором на ключице.

Она долго смотрела.

«Ну вот, — подумала. — Теперь это видно.»

Через час она пришла к Аэдрису на утренний осмотр. Аэдрис её ждал в кресле, в той же лёгкой рубахе. Когда она вошла, он встал. Подошёл. Очень близко. И, не спросив разрешения, отодвинул воротник её рубахи. Не широко — просто настолько, чтобы стало видно метку.

— Стало ярче, — сказал он тихо.

— Да.

— Можно?

— Можно.

Он положил ладонь на её ключицу. Поверх метки. Полностью — большая мужская ладонь покрывала весь её узор.

И Вера замерла.

Это было не как позавчера, когда она сама гладила его плечо — рваное, нечаянное движение. Это было спокойное прикосновение. Он не дрожал, не торопился. Просто положил ладонь и держал.

Кожа под его ладонью у неё стала горячей. По всей метке — каждый завиток, каждая линия — расходилось тепло. Глубокое. Под кожей. Как будто внутри её груди что-то медленно поворачивалось, отвечая на это касание.

— Аэдрис, — сказала она. Голос у неё вышел не совсем её. — У меня сейчас сердце сто двадцать.

— Я знаю. У меня тоже.

— Это, я думаю, не очень похоже на осмотр.

— Это совсем не похоже на осмотр.

Он медленно — очень медленно — отнял руку. И, не отступая от неё, сказал:

— Я её чувствую через ладонь. Не как кожу — как отклик. Метку. Жемчужина и метка — они в один голос. Это странно. Я раньше думал, что это поэтическое преувеличение в старых песнях. Сейчас я думаю иначе.

— И что — в один голос?

— Тёплое и тихое. Как когда стоишь у воды летним вечером и слушаешь, как она дышит. Я не могу объяснить лучше. У меня нет слов.

Вера ничего не ответила. У неё своих слов тоже сейчас не было.

Они так и стояли — близко, лицом к лицу, без касания. И ему нужно было сделать одно движение, чтобы оказаться у её губ. И ей — одно движение, чтобы оказаться у его.

Никто этого движения не сделал.

Она поставила ему стул. Села напротив сама. И на этот раз осмотр прошёл совсем спокойно — она знала, чего от себя ожидать, и он знал, чего ожидать от себя. Они были взрослые. Они умели держать руки при себе, когда нужно.

Они оба это делали с очень большим усилием. Это тоже было видно.

День 10. Завтрак

На третий день после первой дозы Айри принесла в покои Аэдриса два прибора.

Вера, войдя, удивилась. Аэдрис, перехватив её взгляд, спокойно сказал:

— Я попросил. Если ты не возражаешь.

— Я не возражаю.

— Тогда садись.

Низкий стол был накрыт просто. Свежие фрукты — местные, незнакомые Вере. Тёплый хлеб с какими-то семенами. Сыр. Маленькая глиняная чаша с золотистым мёдом. Две чашки с горячим — пряным, с мятой.

Они сели по обе стороны стола. На полу, на низких подушках, как тут принято. Айри тихо вышла. Они остались вдвоём.

— Это что? — Вера показала на странный фрукт — округлый, размером с детский кулак, с тёмно-зелёной кожурой и красноватыми разводами.

— Это камо. Морской плод.

— Морской — в смысле, растёт у моря?

— В смысле, растёт из моря. Это водоросль, которая каждые сорок лет цветёт. Цветок превращается в плод, плод прибивает к берегу, его собирают. Один плод даёт пятнадцать-двадцать вот таких. Это считается у нас деликатесом. Их редко едят.

— Почему?

— Потому что их сложно собирать. Цветение водоросли — раз в сорок лет. Если ты пропустил время — ждёшь ещё сорок лет.

Вера взяла камо. Понюхала. Пахло тёплым морем и чем-то солёно-сладким — Вера никогда такого запаха не нюхала.

— Как его едят?

— Сначала открой. Большим пальцем. По верху.

Она открыла. Изнутри фрукт оказался белым, с тонкими голубыми прожилками, влажным, светящимся изнутри слабым жемчужным светом — как будто и фрукт здесь, в этом мире, тоже был жемчужный. Запах усилился.

— Теперь рукой. Без ножа. Большим пальцем выложи мякоть на хлеб. Тонким слоем. С мёдом.

Она сделала. Намазала. Откусила.

И на мгновение забыла, что она вообще в чужом мире. Это был вкус, который у неё на родине не существовал в принципе. Сначала — солёное, очень тонкое, как самые лучшие морские устрицы. Потом — сладость, медовая, цветочная. Потом — короткое горьковатое послевкусие, как от хорошего шоколада. И всё это держалось на языке ещё минуту после того, как она проглотила.

— О, — сказала Вера. Тихо. — О, это.

— Хорошо?

— Хорошо. Это очень. Хорошо.

Аэдрис смотрел, как она ест. Очень внимательно — и при этом без всякого нажима, как смотрят, когда рады. Себе он тоже намазал — гораздо толще, чем ей. Сел напротив. Ел тоже.

— Аэдрис, — сказала Вера, когда первый камо был доеден. — Расскажи мне про что-нибудь обычное.

— Что значит обычное?

— Не про жемчужину. Не про политику. Не про болезнь. Что-нибудь, что у тебя в жизни просто было. Что-то хорошее.

Он подумал.

— Когда мне было шестнадцать, — сказал он наконец, — я впервые ушёл в драконью форму без сопровождения. Над морем. Один.

— Расскажи.

— До этого меня учили четыре года. Сначала — выходить в драконью форму у берега, не отплывая. Потом — у берега, но в воде. Потом — у берега, в воде, и совершать первые броски в воздух. Я к тому времени уже летал, но только с отцом или с дядей рядом. А в шестнадцать у нас, у драконьих детей, есть право первого полёта. Это значит — отец отпускает тебя одного. Никто не сопровождает. Ты летишь, куда хочешь. Возвращаешься, когда хочешь. Это первый раз в жизни, когда ты сам.

Аэдрис помолчал. Вера видела по его лицу, что он сейчас не во дворце, а там, в шестнадцатилетнем небе.

— Я выбрал юг. Полетел вдоль большого течения. Тогда лето было раннее, и под водой ещё стояли стаи серебряной рыбы — миллионы, целые облака. Я нырял в них. Знаешь, что это? Ты — длинный, в крыльях, входишь в стаю, и она вокруг тебя расступается серебром. Тысячи маленьких рыб, отражающих солнце, обтекают тебя со всех сторон. И ты летишь сквозь них прямо под водой, и они тебя касаются — еле-еле, как касается дождь. А потом ты выскакиваешь из воды вверх — и они выскакивают за тобой, и на секунду в воздухе вокруг тебя — серебряный дождь. Сотни рыб в воздухе одновременно. И солнце на них. И небо.

Аэдрис чуть улыбнулся. Глазами.

— Я тогда так шесть часов летел. Не мог остановиться. Думал — теперь я знаю, зачем меня сделали драконом. Не ради государства. Не ради Дома. Ради вот этого. Ради того, чтобы войти в стаю серебряной рыбы и вылететь из неё в небо.

— А что отец сказал, когда ты вернулся?

— Отец меня встретил у причала и спросил: «Ну?». Я сказал: «Серебро.» Отец сказал: «Я знаю.» И больше мы об этом никогда не разговаривали. У нас в семье это считается личным — первый полёт. О нём не говорят. Я только сейчас тебе рассказал, потому что ты спросила.

Вера долго смотрела на него.

— Я очень рада, что спросила.

— Я тоже.

— А ты ещё летаешь так?

— Не часто. Последние годы — почти нет. Раньше летал. Сейчас, наверное, опять буду.

— Когда?

— Не знаю. Когда буду готов.

Они помолчали. Доели первый камо. Аэдрис открыл второй — на двоих.

— А ты? — спросил он. — Расскажи мне теперь.

Вера подумала.

— У нас на втором курсе ветеринарной академии, — сказала она, — мы с подружкой нашли на дороге щенка. Совсем маленького, кожа да кости, с торчащими лопатками. Кто-то выбросил из машины — мы видели, как машина уехала. Это было поздней осенью, моросил дождь, было холодно. Щенок был чёрный, с белой грудкой, и он не плакал, не скулил — просто лежал в луже и смотрел на нас вверх. Я думала — он умрёт через час.

Она помолчала.

— Мы его принесли в общежитие. Мы тогда жили в общежитии вчетвером — я, Лена, Маша и Оля. У нас было маленькое кубло на четвёртом этаже, две кровати, два стола, один стул, и комендантша, которая запрещала держать животных. Мы положили щенка на полотенце на батарею. Лена пошла в круглосуточный аптечный — купила глюкозу для капельниц, шприцы, какие-то нити. Маша сидела рядом со щенком и грела его руками. Оля пошла к старшим курсам — выпрашивать инструменты. Я к тому времени уже умела ставить капельницу — мы летом проходили практику в клинике, и я там делала это много. Поставила. Щенок принимал. Через два часа он впервые поднял голову.

Аэдрис слушал внимательно. Не перебивал.

— Мы его три недели прятали от комендантши. Кормили из шприца. Назвали — Профессор, потому что у него были такие умные глаза, как будто он всё про нас понимает. Через три недели его наконец нашла комендантша. Шум, крик, угрозы выселить. Тогда наша староста курса — суровая женщина, доктор ветеринарных наук, такая, какую все боялись, — узнала. Она пришла к комендантше, посмотрела на Профессора, посмотрела на нас, и сказала: «Это будет собака клиники. Я её беру под свою ответственность.» Комендантша ничего не смогла возразить.

— Что было дальше?

— Профессор прожил у нас в клинике десять лет. Стал главной собакой курса. Все четыре наших года — мы у него росли. Он встречал нас по утрам, провожал по вечерам, спал на старом одеяле под рентгеновским кабинетом. У него был свой подоконник, своя миска, свой коврик. Когда мы выпускались, мы все четверо плакали — мы оставляли Профессора в клинике. Староста сказала: «Не плачьте. Он живёт здесь, ему хорошо.» И правда — Профессор прожил там до самой старости. Мы все приезжали к нему. Лена — раз в год. Маша — каждый месяц. Я — каждые два месяца, потому что мне было ближе. Оля переехала в Москву, но прилетала специально к нему.

— Он умер?

— Да. Год назад. Очень спокойно. На своём коврике под рентгеновским кабинетом. Староста позвонила мне и сказала, и я плакала, но это была не печаль. Это было — спасибо. Он прожил хорошую длинную жизнь. И всё началось с того, что Маша на втором курсе сидела с ним на батарее и грела его руками.

Аэдрис долго на неё смотрел.

— Это, — сказал он наконец, — самая лучшая история, которую я слышал за двести лет.

— Правда?

— Правда. Четыре девушки в маленькой комнате. Аптека ночью. Капельница на батарее. Собака, выросшая в клинике. Это жизнь. У нас тут такого не бывает.

— Не бывает?

— Не бывает четырёх студенток в одной комнате с одной собакой. У нас всё устроено иначе. У нас у каждого свой дом, своя кормилица, свой повар. У нас никто никогда не сидит на батарее. У нас в принципе нет батарей.

Вера тихо рассмеялась.

— Это правда грустно?

— Это правда грустно. У нас много хорошего, но такого — нет. У нас нет студенческих общежитий.

— Тогда я тебе сейчас одну вещь скажу. — Вера наклонилась через стол. — Самые счастливые годы моей жизни — это были эти четыре года в общежитии. С Леной, с Машей, с Олей, с Профессором, с холодным окном, с одной капельницей на батарее и с глюкозой, которую купили в круглосуточной аптеке. Если у вас этого нет — это и есть, наверное, ваш самый главный недостаток. У вас не из чего расти.

Аэдрис долго смотрел на неё.

— Я в этом, — сказал он наконец тихо, — с тобой согласен.

Они доели завтрак в тишине. Спешить было некуда.

День 11. Прогулка

В этот день Аэдрис впервые за год вышел из своих покоев.

Не в Совет. Не в Малый Зал. В сад. Просто пройтись.

Вера вела его. Они спустились по витой лестнице башни — медленно, потому что Аэдрис всё ещё ослаб после года болезни, и долгая нагрузка ему была тяжела. Стражники в тёмно-синем шли впереди и сзади. Тэо и Седьмой Голос — в десяти шагах позади. Иссара не пошла — сказала, что в её возрасте сады — это для тех, у кого ещё есть зубы наслаждаться запахами.

Когда они вышли в сад, Аэдрис остановился.

Сад был тот самый, через который Вера в первый день шла с Иссарой — с прудами у деревьев, с орхидеями, с павлинами с синими хохолками. Только сейчас было полуденно, и всё цвело. Жасмин — огромные тяжёлые цветы, открытые на солнце. Какие-то ярко-розовые с белыми полосами цветы, которых Вера не знала. Маленькие красные ягоды на деревьях, похожие на смородину. Запах был — Вера набрала полный нос и остановилась.

Аэдрис стоял рядом. Он смотрел вокруг с тем выражением, которое бывает у людей, которые год не были дома и наконец вернулись.

— Не дышал этим, — сказал он. — Год не дышал.

— Запах хороший?

— Запах мой. Это сложно объяснить. Это, наверное, как у тебя там запах твоего города. У меня — этот сад.

Он медленно пошёл по дорожке. Вера рядом — на полшага позади. Он остановился, подождал её. И, когда она поравнялась с ним, обнял её за плечи.

Не как пациент опирается на лекаря. Просто рукой за плечи, как берут женщину, когда идут с ней рядом. Тёплая, не давящая рука. Своя.

Вера ничего не сказала. Она просто пошла дальше — так же медленно, как он. Под его рукой.

— Это, — Аэдрис показал на дерево с маленькими красными ягодами, — это исса. Священное дерево Дома Серебряного Течения. Они говорят, что когда первый из их предков впервые ступил на эти острова, он сел отдохнуть под таким деревом, и ягоды его накормили. Поэтому исса под их защитой — никто не имеет права её срубить. Но любой имеет право съесть ягоду.

Вера сорвала одну. Маленькую, ярко-красную, тёплую от солнца. Положила в рот. Кисло. Очень кисло. Она поморщилась. Аэдрис тихо рассмеялся.

— Это потому, что незрелая. Они в основном кислые. Сладкими бывают раз в десять лет, в особо удачные годы.

— Я угадала с десятилетием.

— Ты угадала с климатом.

Они пошли дальше. Он показал ей жасминовое дерево — то самое, которое в его курильнице каждый вечер. Сказал, что у Дома Лазурного Двора оно растёт только в одном месте — в северном уголке этого сада, потому что для него нужна тень и влажность. Показал ей озеро лотосов — большое, с десятью видами лотосов, каждый из которых цветёт в своё время года, так что круглый год есть цветение. Показал маленький храм в дальнем углу — каменный, в форме раковины, очень древний. Сказал, что это храм Первой Императрицы, основательницы Дома, чьё имя в записях сохранилось, но кто она была на самом деле — никто уже не помнит.

— Ты ходишь сюда?

— Не хожу. Я не верю в Первую Императрицу. Я думаю, она миф.

— И всё-таки храм стоит.

— Стоит. На всякий случай.

Они вернулись к скамейке у пруда с лотосами. Сели. Аэдрис не отнял руку — теперь она лежала на её плечах. Не обнимая, но рядом. Просто рядом.

Вера сидела не двигаясь. У неё в груди было тёплое медленное счастье — какое-то очень чистое, без всяких ожиданий и без всяких страхов.

— Аэдрис.

— Да.

— Я в первый раз за одиннадцать дней чувствую, что я в этом мире живу. Не работаю, не борюсь, не лечу. Живу.

— Хорошо.

— Это, наверное, опасное чувство.

— Почему?

— Потому что я могу к нему привыкнуть.

Аэдрис помолчал.

— Привыкай, — сказал он наконец. — Я не возражаю.

Она ничего не ответила. Просто облокотилась немного на его плечо. И они сидели у пруда лотосов ещё минут двадцать, в полной тишине, под жасмином, среди этого странного, чужого, постепенно становящегося своим мира.

День 12. Балкон

В этот вечер она сама пришла к нему — без причины. Просто пришла.

Он стоял на балконе. Покои выходили на западную сторону, и в этот час солнце заходило прямо за горизонтом моря — окраска неба была такая, какой Вера в своём мире никогда не видела. Полосы — пурпурная, оранжевая, золотая, и потом сразу очень глубокая синева. Облака стояли неподвижно, как будто их кто-то нарисовал и забыл забрать. На воде — длинная серебряная дорожка от уже невидимого солнца к горизонту.

Аэдрис, услышав её шаги, обернулся.

— Ты пришла.

— Я пришла.

— Без повода?

— Без повода.

— Хорошо.

Он подождал, пока она подойдёт. Не двинулся ей навстречу. Когда она встала рядом с ним у балконных перил, он медленно — без всякой неловкости, как будто это было самое обычное движение в мире, — обнял её за плечи.

Не плотно, не собственнически. Просто рука легла, и осталась. Тёплая. Тяжёлая. Своя.

Вера, не глядя на него, прислонилась немного к его боку. И они молча смотрели на закат.

Прошло минут пять.

— Аэдрис, — сказала она наконец.

— Да.

— Расскажи мне про твой мир.

— Какой мир?

— Этот. Семь Течений. Всё. Я тут уже двенадцать дней, и я понимаю кусочки, но не вижу целого. Расскажи.

Он подумал.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я начну с воды.

— С воды?

— С воды. У нас всё начинается с воды. Архипелаг — это семь больших островов и тысячи маленьких. Все они стоят в одном огромном тёплом море. Между островами — течения. Семь основных. Каждое течение — это, в нашем понимании, живое. У него есть характер. Есть привычки. Есть имя. Семь течений — это семь моих Домов. Каждый Дом был основан тем, кто первым проплыл от одного острова к другому по своему течению, и кто понял его особенности.

— А вы понимаете течения?

— Старые драконы — да. Молодые — догадываются. Я понимаю четыре течения из семи хорошо, одно — приблизительно, два — почти нет. Это считается средне. Хороший владыка должен понимать шесть из семи.

— И этому учат?

— И этому учат. С детства. Меня учил мой отец, его учил его отец. У нас драконьи дети с восьми лет идут к воде каждое утро. К десяти годам они умеют слушать течения. К пятнадцати — могут идти по ним без лодки, в драконьей форме, плыть по нескольку дней. К двадцати — должны выбрать своё течение и пойти по нему до самого истока, и принести оттуда камень. Этот камень потом висит у дракона на шее всю жизнь.

— У тебя есть такой камень?

— Есть. Я не ношу его. Он лежит в покоях, в шкатулке. Я тебе покажу, если хочешь.

— Хочу.

— Покажу. Это маленький, чёрный, очень гладкий камень. Я принёс его из истока Лазурного Течения, когда мне было двадцать. Истоку четыре тысячи лет, говорят. Камни там лежат от самого начала.

Вера слушала и пыталась представить. Двадцатилетнего Аэдриса, длинного, тонкого, серебристого, плывущего по течению одиннадцать дней без остановки. Поднимающегося к истоку. Берущего камень. Несущего его обратно.

— Это красиво, — сказала она.

— Это просто моя жизнь. — Он чуть улыбнулся. — Расскажи теперь ты.

— Что?

— Расскажи мне про твой мир. Я хочу понимать.

Вера подумала. С чего начать?

— У нас, — сказала она наконец, — нет течений. То есть есть, но они — просто вода, без характера. У нас нет драконов, нет жемчужин, нет магии. У нас всё работает на машинах.

— На машинах?

— Это такие устройства. Они делаются из металла и стекла, и они работают сами. То есть человек собрал её один раз, и дальше она делает что-то без человека. Нагревает воду. Везёт нас по дорогам без лошадей. Передаёт голос на тысячи километров. Считает числа быстрее, чем все ваши Семь Голосов вместе.

— И всё это есть в каждом доме?

— Не у всех, но у многих. У меня дома есть машина, которая стирает мою одежду, — я бросаю в неё грязные вещи, нажимаю кнопку, через два часа вещи чистые. Машина, которая хранит холодную еду — внутри неё всегда зима. Машина, которая говорит со мной голосом — она знает почти все вопросы и отвечает на них. Машина, которая показывает мне движущиеся картинки — я могу смотреть, что происходит в других городах, в других странах, иногда даже в космосе.

— В космосе?

— Это там, где звёзды. У нас люди летают туда. Ну, не часто, но летают.

Аэдрис долго молчал.

— Вера, — сказал он наконец. — Это, наверное, самое странное, что я слышал за четыреста лет.

— Я знаю.

— Вы летаете к звёздам, но не умеете слушать течения?

— Мы потеряли это умение очень давно. У нас раньше тоже было — у некоторых народов. Их называли коренными, и у них была связь с водой, с лесом, с горами. Но потом пришли машины, и связь ушла. Сейчас остались отдельные люди, которые помнят, как было раньше. Их мало.

— Вы расплатились слушанием за машины.

— Похоже на то.

Они помолчали. Солнце за горизонтом окончательно ушло, и небо теперь было синее с золотыми прожилками вверху и тёмное у воды.

— Аэдрис.

— Да.

— У нас в моём городе зимой идёт снег.

— Снег?

— Это замёрзшая вода. Падает с неба как маленькие узорчатые звёздочки. Каждая — уникальная, ни одна не похожа на другую. Земля становится белая. Воздух пахнет холодом. Мы выходим на улицу, и снег скрипит под ногами, и видно дыхание перед лицом.

— Я никогда не видел снега.

— У вас в северных горах его, наверное, видно.

— Я не был никогда в северных горах зимой. Только летом, в моём каменном доме. Там зима — это просто холодные ночи. Снега почти не бывает.

— Жаль.

— Чего жаль?

— Что ты не видел снега.

Он повернул голову. Посмотрел на неё. И в его взгляде было что-то такое, что Вере на мгновение перестало быть нужно дышать.

— Может быть, увижу, — сказал он тихо.

— Где?

— Не знаю. Не сейчас. Когда-нибудь. У вас — или у нас. В твоём городе — или в моих северных горах.

Они стояли на балконе ещё долго. До тех пор, пока на небе не зажглись звёзды — много, очень много, гораздо больше, чем над Владивостоком, потому что у них тут не было городского света. Млечный путь — но другой, не такой, как у Веры дома. Чужие созвездия. И ни одного знакомого.

Вера посмотрела наверх.

— Где у вас Полярная?

— Что такое Полярная?

— Звезда, которая всегда на севере. У нас по ней ориентируются мореплаватели.

— У нас на севере — не звезда, а просвет. Между двумя созвездиями есть тёмный участок неба, где нет звёзд. Большой. Мы по нему ориентируемся. Мы называем его Окно. У нас говорят: «иди в Окно — и придёшь домой».

— Покажи мне Окно.

Он показал. Действительно — большой, очень тёмный овальный кусок неба, окружённый звёздами по краям, в северо-западной части. Без единой звезды внутри.

— Красиво, — сказала Вера.

— Это древнее. Старше всех нас.

Они помолчали ещё.

— Я пойду, — сказала Вера наконец. — Уже поздно.

— Иди.

Он медленно — очень медленно — снял руку с её плеч. Это было приятно даже когда он её снимал — потому что он делал это так, как будто ему не хотелось, и он это давал понять движением.

У двери она обернулась.

Аэдрис стоял на балконе, теперь один, лицом к Окну. Силуэт против неба. Длинные волосы, лёгкая рубаха, спокойные плечи.

День 13. Ладонь

На тринадцатый день Аэдрис был здоров.

Вера это поняла за утренним осмотром. Кожа на груди — чистая. Желтуха окончательно ушла со склер. Лимфоузлы — нормальные. Пульс — пятьдесят восемь, как и должно быть у спокойного дракона в покое. Дыхание — глубокое, ровное, без той поверхностности, которая отличала его весь первый месяц.

— Аэдрис, — сказала она. — Завтра — последний осмотр. После него мы можем официально объявлять выздоровление. Седьмой Голос подпишет. Иссара подпишет. Э Совет — послезавтра, я думаю можно провести.

— Хорошо.

Они помолчали.

Она собрала инструменты. Подошла к двери. Аэдрис тоже встал. Он стоял у кресла, в той же лёгкой рубахе, спокойный, как всегда. Но когда она открыла дверь — он сказал:

— Вера.

— Да.

— Подожди.

Он подошёл. Близко. Очень близко — она чувствовала тепло его тела. И, не торопясь, взял её правую руку. Поднёс к губам.

И поцеловал в ладонь.

Не в кисть, как рыцарь даме. А в центр ладони — медленно, серьёзно, тёплыми сухими губами. Прижал губы к её ладони и держал, может быть, четыре секунды. Может быть пять. Вере показалось — час.

Потом — отпустил.

— До завтра, — сказал он тихо.

— До завтра, — ответила она. Голос у неё вышел чуть охрипший.

Она вышла. В коридоре посмотрела на свою ладонь. На ней не было ничего видного. Никакого следа. Но Вера чувствовала это место — точно как первое прикосновение его носа к её шее. Тёплое. Горячее. Помнящееся.

День 14. Что дальше

На четырнадцатый день Вера пришла на последний контрольный осмотр.

Она пришла одна. Иссара уже подписала своё заключение и сказала, что не пойдёт — «двое — достаточно». Седьмой Голос придёт позже, к официальному протоколу. Тэо она оставила в кабинете — собирать оборудование, потому что её работа тут заканчивалась, и большую часть инструментов нужно было передать в архив дворца.

Аэдрис её ждал в покоях.

Он стоял у окна. И уже был одет в парадную тёмную тунику — ту, которую готовят к Совету. Серебряный обруч на лбу. Распущенные серебристые волосы по плечам. В руке — свёрнутый пергамент.

Когда она вошла, у неё на секунду перехватило дыхание.

Это был император. Тот, кем он был до болезни. Тот, кого Вера никогда не видела.

Аэдрис заметил её взгляд. Чуть улыбнулся.

— я сегодня хотел зайти к Иссаре. Сразу после твоего осмотра я к ней. У нас встреча по делу Верана. Я хочу к завтрашнему Совету подойти с готовым планом.

Вера поставила сумку. Подошла. Сделала осмотр — быстро, профессионально, без задержек. Кожа чистая. Чешуя ровная. Сердце — пятьдесят шесть. Печень в норме. Дыхание глубокое. Всё.

— Аэдрис Глубинный, — сказала она спокойно. — По моему профессиональному заключению, ты здоров.

— Спасибо, лекарь.

— Не за что, пациент.

Она хотела сделать шаг назад. Аэдрис её остановил — не движением, словом.

— Подожди. Не уходи. Я хочу сказать тебе две вещи.

— Слушаю.

— Как вы Сядь.

Они сели. Он напротив неё, в кресле. Она — на низком стуле. Он положил свёрнутый пергамент на столик. Расправил плечи. И сказал тоном, которого Вера за четырнадцать дней у него не слышала: тоном императора, говорящего о государственных вещах.

— Первое. Дело Верана. Я знаю, что у тебя есть медицинские улики, и я знаю, что ты их нашла. Налёт на чешуе, образцы, схема субстанции. Седьмой Голос вчера принёс мне твои записи. Это сильнее, чем всё, что у нас было до сих пор.

— Хорошо.

— Я хочу, чтобы ты знала: дальше этим занимаюсь я.

Вера моргнула.

— Что значит — ты?

— Это значит, что ты лекарь, а не сыщик. Это значит, что у меня есть люди — Иссара, моя гвардия, посланники, которых я могу отправить в Дом Чёрного Течения, агенты, которых я могу подключить. Четырнадцать дней я позволял этому делу идти как есть, потому что я лежал на постели и ничего не мог. Сейчас я могу. Сейчас я возьмусь.

— Аэдрис.

— Что?

— Ты не дашь мне договорить?

— Договори.

— Это я нашла налёт. Это я видела субстанцию под микроскопом. Это я знаю, как она выглядит, и какие следы оставляет, и какие лекарства её усиливают. Если ты сейчас меня выкинешь из расследования, ты потеряешь главного эксперта. Я не сыщик, согласна. Но без меня твои люди не разберутся в том, что нашли. И ещё одно. Это касается тебя. Я не хочу сидеть в стороне, пока ты этим занимаешься. Не из любопытства. Из того, что ты мне уже не чужой.

Она договорила. Сидела, смотрела на него, ждала.

Аэдрис долго молчал.

— Вера, — сказал он наконец, — я не пытаюсь тебя выкинуть. Я пытаюсь тебя защитить. Веран — не игрок в простые игры. Если он узнает, что ты ведёшь его расследование, он попытается тебя убрать второй раз, и третий, и четвёртый. У меня уже была одна попытка. Я не хочу второй.

— Я согласна, что я не должна ходить по портовым кабакам и тыкать пальцами в подозреваемых. Это твоя работа. Налани и Кай’ри для этого подходят. Но всё, что я могу сделать в кабинете, — образцы, сравнения, заключения, идентификация субстанции, — это должна делать я. И если у вас будут вопросы по медицинской стороне — я нужна как консультант.

Он подумал.

— Согласен, — сказал он. — В кабинете — да. На улицу — нет. В дома Верана — нет. В трюмы кораблей — нет. Это моя территория, и в этой территории ты не появляешься. Договорились?

— Договорились.

— Хорошо.

Она медленно выдохнула. Не заметила раньше, что задерживала дыхание.

— И второе, — сказал Аэдрис.

— Слушаю.

Он встал. Подошёл к окну. Постоял там минуту. Повернулся.

— У меня есть личный остров. Маленький, в полтора дня плавания на юг. Я там бываю один. Там нет двора, нет Совета, нет жрецов, нет никого, кроме пары очень старых слуг, которые знают меня всю мою жизнь и которые умеют молчать. Там я отдыхаю. Туда я хожу два-три раза в год, на неделю-две.

— Хорошо.

— Я хочу увезти тебя туда. На четыре недели.

Вера замерла.

— Когда?

— Послезавтра. Завтра — Совет, после него у нас полдня на сбор. Послезавтра утром — корабль из порта. К вечеру следующего дня — на острове.

— Аэдрис.

— Подожди. Я хочу сказать, что это не предложение Связи. Это не выход в новую жизнь. Это не обряд, не объявление, не помолвка. Это поездка. Я хочу, чтобы мы узнали друг друга вне дворца. Без свидетелей. Без Семи Голосов, без Иссары рядом каждый день, без процедур. Я хочу увидеть, кто ты, когда ты не лекарь. Я хочу, чтобы ты увидела, кто я, когда я не император. Если мы оба это увидим — мы поговорим о следующем шаге. Если не увидим — ты вернёшься, я вернусь, и мы будем работать с этим как взрослые. Без обид. Это твой выбор.

Он сказал это всё ровно. Без давления. Глядя ей прямо в глаза.

Вера думала десять секунд. Не больше.

— Я согласна.

— Подумай.

— Я подумала.

— Это четыре недели.

— Я знаю.

— Это значит, что ты пропадёшь с глаз двора. Если что-то пойдёт не так на расследовании, тебя не будет здесь, чтобы среагировать.

— Иссара будет здесь. Я ей доверяю. Седьмой Голос будет здесь. Тэо будет здесь — он за неделю освоит всё, что я ему передам. У меня нет причин оставаться, и у меня есть причина уехать.

— Какая?

— Я знаю тебя четырнадцать дней. Это, Аэдрис, не достаточно. Я хочу увидеть тебя без короны и без рубашки больного.

Он медленно улыбнулся. На этот раз — открыто.

И тогда — он подошёл.

Близко. Очень близко. И, не торопясь, не извиняясь, не спрашивая, наклонился и поцеловал её.

В первое мгновение Вере показалось, что она этого ждала с того самого первого момента, когда она положила палец ему на ключицу. Может быть, ждала всю свою жизнь, потому что таких поцелуев у неё не было. Он подошёл, обхватил её лицо одной ладонью, наклонился, и его губы накрыли её губы, сначала просто пробуя её губы — мягко, медленно, как будто просил разрешения. Она открыла рот ему навстречу — без раздумий, без жеманства, просто потому что хотела этого также как и он. Это длилось одну долгую секунду — потом ещё одну, потом ещё. Он не торопился. Он целовал её так, как, наверное, делал всё в этой жизни, — обстоятельно, со знанием того, что он делает, внимательно.

У Веры в груди что-то расплавилось. Колени стали мягкие. Она ладонью схватила его за тунику — там, где у него была грудь, у самой шеи, — и притянула к себе ещё ближе. Он подался. Его вторая ладонь легла ей на затылок, под косу, у самой шеи, и держала её — нежно, твёрдо, так, чтобы она не отстранилась, потому что отстраниться ей сейчас совершенно не хотелось.

Поцелуй длился — она потом не могла бы сказать. Минуту? Две? Это не измерялось.

Потом он медленно отстранился. Только губы. Его лицо осталось у её лица — лоб у её лба, нос у её носа. Они дышали в один воздух. У него на губах ещё оставался её вкус.

— Это, — сказал Аэдрис тихо, — было не как лекарь и пациент.

— Это, — сказала Вера так же тихо, — было совсем не как лекарь и пациент.

Они ещё постояли так секунд десять. Он провёл большим пальцем по её скуле. Она прислонилась лбом к его лбу.

— Аэдрис.

— Да.

— Я бы хотела ещё.

Он чуть улыбнулся.

— Ещё будет. Не сейчас.

— Почему не сейчас?

— Потому что у меня встреча с Иссарой через десять минут. И потому что если я тебя сейчас поцелую ещё раз — встречи с Иссарой не будет. А завтра — Совет, и я хочу прийти на него со всем, что у меня есть. Включая ясную голову.

Вера тихо рассмеялась.

— Я понимаю.

— Через два дня мы будем на острове. Там у меня нет встреч с Иссарой.

— Я понимаю это тоже.

Он осторожно — почти неохотно — отстранил её от себя на шаг. Поправил ей выбившуюся прядь у виска. Посмотрел в лицо.

— Завтра — Совет. Послезавтра — корабль. Сегодня — собирайся. Ничего особенного брать не надо, на острове всё есть. Возьми только то, что тебе нужно лично.

— Хорошо.

— И ещё одно, Вера.

— Что?

— Я очень тебе благодарен. Не за лечение — за то, что в принципе случилась. Я тебе этого не говорил прямо, потому что не умею, и потому что слова в этой ситуации мало что значат. Но я хочу, чтобы ты знала. Я тебе благодарен.

— Я тоже, Аэдрис.

Она пошла к двери. У двери обернулась.

Аэдрис стоял посреди комнаты, в парадной тёмной тунике, со свёрнутым пергаментом на столике, со спокойными плечами. Серебряный обруч — на лбу. И на губах, она это видела даже издалека, ещё не сошла лёгкая припухлость от поцелуя.

«Послезавтра, — подумала Вера. — Послезавтра — остров.»

В пустой комнате после её ухода Аэдрис подошёл к окну. Постоял там минуту. Потом — он сам себя не контролировал в этот момент, это было непривычно, — поднял лицо к небу и рассмеялся. Тихо. Один раз. В пустую комнату.

Айри в коридоре, услышав, тихо улыбнулась себе под нос и пошла дальше.