К Аэдрису она пришла в шесть вечера.

В этот раз не Айри, а гвардеец проводил её — у нижней лестницы башни ей кивнули, проверили перламутровый диск на цепочке, открыли дверь. Башня в этот час была залита косым закатным светом — он шёл из узких окон по всей высоте лестницы и ложился ровными жёлтыми полосами на каменный пол. Вера поднялась по витой лестнице на верхний этаж — без сопровождения, одна, с маленькой сумкой через плечо.

У дверей покоев — двое стражников в тёмно-синем. Кивнули. Один из них постучал, негромко, в дверь.

— Войдите, — раздалось изнутри.

Вера вошла.

Личные покои Аэдриса выглядели так же, как в первый раз, когда она их видела, — большая круглая комната, выходящая окнами на три стороны, низкое широкое ложе, стол, кресло, подставка с книгами, полка с камнями. Только сейчас было пусто. Никаких Аммаров, никаких советников. Только Аэдрис.

Он сидел у окна, в том же кресле, что и в первый день. На столике рядом с ним — чашка с тем самым горячим, которое он пил в её первый визит. Книга, раскрытая страницей вниз. Маленькая лампа — масляная, на изящной подставке. И всё.

Когда она вошла, он повернул голову. Поставил чашку. Поднялся.

И тут Вера впервые за все эти дни увидела разницу.

Он встал легче. Без той заметной паузы перед движением, которая была в первый день, когда он не вставал с тронного кресла навстречу ей. Спина прямее. Лицо — она это заметила немедленно — другое. Меньше восковой бледности. Не порозовевшее, нет, ещё далеко до здорового цвета, — но уже не серое. Под глазами тени стали тоньше. Желтизна на висках почти сошла. И — это было видно сразу, без всякого микроскопа — его дыхание тоже стало другим. Не такое поверхностное, как раньше. Дольше пауза между вдохами. Шире вдох.

Серная ванна и отвар работали. Один день, одна ванна, одна чашка отвара — и уже видно. Это было слишком быстро для нормального человека, у которого хроническая инфекция год. Для дракона, видимо, у которого метаболизм другой, — нормально.

«Так, — подумала Вера. — Так. Хорошо. Это очень хорошо.»

— Вера, — сказал он. — Заходи.

— Здравствуйте, Ваше Величество.

— Аэдрис.

— Здравствуй, Аэдрис.

Он указал на низкий стул напротив кресла. Тот самый, на котором она сидела в первый раз. Вера села. Поставила сумку у ног.

Минуту они оба молчали.

— Вера, — сказал Аэдрис.

— Да.

— Сначала — расскажи мне, что произошло вчера ночью.

Голос у него был спокойный. Но это был не тот спокойный, какой бывает у праздного человека. Это был спокойный, какой бывает у человека, который пятнадцать часов держал себя в руках и сейчас наконец оказался лицом к лицу с тем, что хотел разобрать с утра.

— Иссара рассказала?

— Иссара рассказала. На рассвете. До того как пришла ко мне про другое. Я хотел увидеть её сразу же — и побежал бы во дворик, где это произошло, — но Айри меня не пустила. Сказала: вам нельзя, у вас лечение, вы только что встали после ванны, и ваше появление в коридорах сейчас вызовет панику. Потом я хотел увидеть тебя — но мне сказали, что ты будешь только вечером, после осмотра. Я ждал. Сейчас — расскажи.

Вера на это не сразу нашлась, что сказать. Она ожидала всего — что он будет холоден, что он будет занят государственными делами, что он скажет «я в курсе» и пойдёт дальше. А он сидел напротив с тем самым лицом, какое бывает у человека, который ждал её весь день, чтобы убедиться, что она жива.

Она рассказала. Коротко, без приукрашивания: коридор, тишина, мужчина в маске, побег, сад, Налани. На «Налани» он чуть-чуть наклонил голову.

— Налани, — повторил он. — Капитан «Морской Ведьмы».

— Ты её знаешь?

— Знаю. Слышал. Она много лет работает с Иссарой по разным делам. Я её ни разу не видел в лицо, но имя слышал десятки раз. — Он помолчал. — То, что Иссара её послала, или что Налани сама пришла, — это в любом случае хорошо. Она не подведёт.

— Иссара не посылала. Налани была одна из нанятых убийц. Передумала на месте.

Аэдрис посмотрел на неё долго.

— Тогда тем более хорошо, — сказал он. — Если она передумала — это уже союзник. Из тех, кто передумывают, не вышло ни одного предателя за всю мою память.

— Аэдрис.

— Да.

— Заказчик.

— Знаю. Иссара показала брошь и порошок. Это Дом Чёрного Течения. Это Веран.

— И что мы делаем?

Он долго не отвечал. Смотрел в окно.

— Сейчас — ничего, — сказал он наконец. — Сейчас доказательств для трибунала недостаточно. Если я брошусь обвинять Верана сегодня, я добьюсь только одного — он уйдёт в глухую оборону, и в течение недели придумает мне три алиби и шесть свидетелей. Это привычная для них работа, мы её играем уже двести лет. Я предпочту дождаться более серьёзных улик. И я предпочту использовать время, пока он думает, что мы пока не знаем, кто.

— То есть мы делаем вид, что не знаем.

— Мы делаем вид, что не знаем. Это первое.

— А второе?

— Второе — твоя охрана. Сегодня к тебе приставлены двое моих личных. Не из обычной дворцовой стражи. Это лично мои. Им платит мой Дом, и они подчиняются лично мне. Они будут с тобой круглосуточно — один внутри Восточных Покоев, один снаружи. Один спит, один бодрствует, меняются. Я отдал распоряжение утром. Они уже на местах.

— Я не видела.

— Ты не должна была видеть. Они хорошие.

Вера на это медленно кивнула.

— Аэдрис. Я хочу, чтобы ты понимал. Я не хочу, чтобы у меня была круглосуточная охрана. Я этого никогда не любила. Это давит. Это сбивает с работы.

— Я знаю. И я не буду спорить, что это давит. Я тоже не люблю, и поэтому моя личная гвардия живёт по другому распорядку, чем дворцовая, — они умеют быть рядом и невидимыми. Ты, скорее всего, не будешь их замечать. Если хочешь, можем договориться, что они не сопровождают тебя в кабинет, а ждут у двери, например. Любые твои условия — выполню. Но снять охрану — нет. Не сегодня. Извини.

Вера долго на него смотрела.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Согласна. На твоих условиях.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не стала спорить со мной по правилам этикета. Я очень устал спорить с придворными.

— Я не придворный.

— Это видно.

Они помолчали.

— И ещё одно, Вера. — Аэдрис наклонил голову. Голос у него стал ниже на полтона. — Я хочу, чтобы ты знала. Я не из тех мужчин, которые умеют красиво говорить такие вещи, поэтому скажу неровно. Если бы вчера ночью у тебя не получилось убежать — если бы Налани не оказалась там — для меня это была бы катастрофа. Не только потому, что ты лекарь, и не только потому, что у нас тридцать дней. Просто катастрофа. Я хочу, чтобы ты знала это до того, как мы заговорим про всё остальное. Я к тому, что я не равнодушный.

Вера сидела очень тихо. У неё в груди опять что-то медленно сжалось. В отличие от утреннего разговора с Иссарой, где это сжатие можно было списать на новизну информации, — сейчас оно было прямым ответом на конкретные слова конкретного человека.

— Я слышу, — сказала она тихо. — Спасибо.

— Хорошо. Теперь — осмотр?

— Теперь — осмотр.

Она открыла сумку.

— Сначала вопросы. — Она достала из сумки маленький пергамент и уголёк. — Как спалось ночью?

— Лучше, чем за последний год. Глубже. Без перерывов. Это первая ночь без боли — точнее, с меньшей болью. Сонные часы у меня обычно урезаны болью, я просыпаюсь каждые два часа. Сегодня — два раза за всю ночь. Это удивительно много.

— Жжение после мази?

— Сильнее, чем после ванны. Часа полтора. Потом утихло. К утру язвы стали суше — я смотрел.

— Аппетит сегодня?

— Хороший. Утром съел больше, чем съедал последние три месяца. Айри удивилась.

— Хорошо. Питьё?

— Отвар горький, но я выпил утром и собираюсь вечером. Привыкаю.

— Зуд под чешуёй?

— Меньше, чем вчера.

Вера всё это записывала. Уголёк скрипел по пергаменту. Аэдрис смотрел на неё спокойно, чуть наклонив голову. Лицо у него было — она вдруг это поняла — очень внимательное. Не как у пациента, который ждёт диагноза. Как у человека, который смотрит на другого человека.

Вера это заметила. Подняла глаза.

— Что?

— Ничего. — Он чуть улыбнулся. — Просто смотрю.

— Это плохой ответ.

— Это правдивый ответ.

— Аэдрис.

— Вера.

Они посмотрели друг на друга. Прошло секунды три. Вера первая отвела глаза — посмотрела на пергамент, как будто там что-то ещё нужно было записать.

— Хорошо, — сказала она. — Теперь осмотр.

— Где?

— Я могу осмотреть здесь. Не нужна купальня. Если вы расстегнёте рубаху — я посмотрю переднюю часть. Спину — если повернётесь.

— Хорошо.

Он начал расстёгивать рубаху. Вера в это время разложила инструменты. Маленький пинцет, маленький нож, чистая льняная тряпка. Глиняную плошку для образцов. Она старалась не смотреть, как он расстёгивает. Получалось не очень.

Когда он опустил рубаху до пояса и сел обратно в кресло — так, чтобы ей было удобно подойти и осмотреть, — Вера встала. Подошла. Наклонилась.

И вдруг поняла, что её сердце бьётся быстрее, чем должно.

Это её разозлило. Она поставила себе мысленный выговор: «Ты профессионал. Это твой пациент. У тебя в руках клиническая задача. Не отвлекайся.» Сердце замедляться отказалось.

Она наклонилась к ключице.

Чешуя у границы с кожей сегодня выглядела по-другому. Свежие язвочки — те, что вчера были покрыты белёсой плёнкой, — сегодня были сухие, с чистыми краями. Старые язвы — те, что у запястья, например, — тоже подсохли. Полоса поражений на груди уменьшилась — местами она перестала быть сплошной, и появились зоны между язвами, где кожа была обычная, спокойная, бледно-розовая.

— Аэдрис, — сказала она. — Это впечатляет.

— Что?

— Скорость. Реакция на лечение. У человека за один день такого не бывает. Возможно, у драконов другой темп заживления. Я не могу пока сделать общий вывод после одной ванны, но я очень довольна.

— Хорошо. — Он помолчал. Потом сказал: — Вера.

— Да.

— Можно вопрос.

— Можно.

— Когда ты ко мне наклоняешься так близко — у тебя пульс на шее. Я его вижу. Он у тебя сейчас сто двадцать.

Вера замерла. Подняла глаза.

— Это, — сказала она ровно, — обычный рабочий пульс лекаря в состоянии активного осмотра. Адреналин. Нормально.

— Я знаю, что нормально. — Он чуть улыбнулся. Уголок рта на полмиллиметра. — Я не упрекаю. Я просто констатирую. Я тоже заметил. И я знаю, что у тебя пульс был такой же два дня назад в Малом Зале, когда ты впервые наклонялась ко мне в трибунале. Это твой рабочий пульс. Я просто хочу, чтобы ты знала — я его вижу.

Вера долго на него смотрела.

— Аэдрис, — сказала она. — Вы поразительно невежливы для пациента.

— Я знаю. Это входит в привилегию умирающего императора. — Он помолчал. — Только я, видимо, перестаю умирать. Так что скоро привилегия закончится.

— Я постараюсь, чтобы закончилась побыстрее.

— Я не возражаю.

Они опять посмотрели друг на друга. Это был странный момент. Не любовная сцена. Не флирт в привычном смысле. Это было что-то более тихое — двое взрослых людей, которые знают, что между ними что-то есть, и которые не торопятся это называть, и которые могут позволить себе молча сидеть и видеть друг друга.

Вера первая отвела глаза. Снова склонилась к ключице.

— Сейчас, — сказала она спокойно, — я возьму один маленький соскоб для сравнения с тем, что я брала позавчера. Я хочу посмотреть под микроскопом, изменилась ли активность грибка. Можно?

— Можно.

Она взяла соскоб. Аккуратно, маленьким ножом, по краю одной из подсохших язв. Перенесла в плошку с морской водой. Закрыла. Подписала: «день 4, после первой ванны и мази, груди по верх. краю».

— Готово, — сказала она.

— И что дальше?

— Дальше повторяем. Сегодня — ещё одна ванна и мазь. То же самое. Завтра утром — у меня будет инструмент для подтверждения диагноза, мастер Шенн принесёт линзу. Я смогу посмотреть наш сегодняшний соскоб и сравнить с позавчерашним. Если активность грибка снизилась — значит, лечение работает. Дальше будем продолжать.

— А антибиотик?

— Через два-три дня. Сначала я смотрю, какой штамм плесени даёт нужное вещество. Потом извлекаю вытяжку. Потом тестирую. Потом — вам.

— Хорошо.

Она отступила. Села обратно на стул. Аэдрис застегнул рубаху — медленно, не торопясь.

В покоях было тихо. За окном небо стало густо-оранжевым — солнце уходило за горизонт. Лампа на столике горела мягким жёлтым светом. Где-то очень далеко, в глубине дворца, тихо журчал водопад.

— Аэдрис, — сказала Вера. — Можно я задам ещё один вопрос. Не как лекарь.

— Можно.

— Иссара утром мне рассказала про жемчужину. Подробно. То, что я не знала раньше.

Он не ответил сразу. Кивнул. Очень коротко.

— Я знаю, что она тебе рассказывала, — сказал он. — Точнее, я этого не знал точно, но догадывался. Она сегодня позже придёт ко мне и расскажет то же самое, я полагаю.

— Ты ещё не знаешь?

— Не до конца. Я знаю, что у меня изменился узор на сердцевине. Я знаю, что это что-то значит. Я не знаю точно, что. Иссара мне ещё не объясняла. Я ждал, что объяснит — и сейчас, я думаю, объяснит.

— То есть ты пока не знаешь, что у тебя начала делиться жемчужина.

Долгая пауза.

— Догадывался, — сказал он наконец. — Я драконов читал и слушал четыреста лет. Я не знаю этого как факт, я не наблюдал у себя этого ни разу, я даже у других не видел вблизи. Но я догадывался. Когда сегодня утром я смотрел в зеркало на свою грудь, я думал: «это похоже на то, о чём поют старые песни». А подтверждения у меня нет. И мне надо было услышать его не от себя, а от того, кто видит со стороны.

— Иссара видит со стороны.

— Иссара видит. И она мне сегодня скажет.

Они помолчали.

— Аэдрис, — сказала Вера.

— Да.

— Это для тебя, насколько я понимаю, серьёзно.

— Это для меня очень серьёзно. Это не происходило со мной четыреста двенадцать лет. Это не происходило с императорами Лазурного Двора последние двести лет. Это редкое явление. Это не каприз. Это, как мне сейчас представляется, более серьёзное, чем диагноз грибка.

— Я знаю.

— И я хочу тебе сказать прямо сейчас одну вещь.

— Какую?

Он посмотрел на неё очень серьёзно. Не флиртуя. Не играя. Просто — посмотрел.

— Я не буду тебя ни к чему вынуждать, — сказал он. — Что бы ни происходило в моей жемчужине, это моё дело. Это не отменяет твоего выбора. Если ты завтра скажешь мне, что хочешь домой, — мы будем искать дорогу. Если послезавтра скажешь, что хочешь остаться, — будешь оставаться. Если хочешь меня лечить и больше ничего, — будешь лечить и больше ничего. Я уважаю это, и я хочу, чтобы ты знала, что я уважаю это до того, как мы оба узнаем подробности от Иссары. Не после.

Вера долго на него смотрела. У неё в груди опять что-то странное случилось — не то сжалось, не то наоборот, расширилось. Она не разобрала.

— Спасибо, — сказала она. — Я это слышу.

— Хорошо.

Они посидели ещё минуту в молчании. Аэдрис взял свою чашку. Долил в неё из небольшого кувшина что-то горячее — не Вере, себе. Отпил. И вдруг сказал:

— А ты с кем-нибудь живёшь?

— Что?

— С кем-нибудь живёшь. У тебя дома.

— Сама. С Сёмой.

— Это та кошка, чёрная с белым пятном на груди.

— Это та кошка, да.

— А до неё?

— До неё была одна, рыжая. Она прожила восемнадцать лет. Сёма у меня третий год.

— Ты хорошая кошатница.

— Откуда вы знаете?

— Аэдрис. Не вы.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты долго прожила с одной, восемнадцать лет — это много. И сейчас, когда новой, ты её взяла к себе и кормишь, и тебе по-настоящему важно, чтобы она была накормлена, пока тебя нет. Это не у всех. Многие люди в моей стране кошек просто терпят. Ты — нет.

— Это профессиональное.

— Это не профессиональное. Это ты. Профессиональное у тебя — это то, как ты сегодня прощупала мне ключицу. Ты прощупала её, как прощупывают сложный механизм. А с кошкой ты разговариваешь. Это разное.

Вера помолчала.

— Аэдрис. Это что — наблюдение или комплимент?

— Это наблюдение. Если в нём звучит как комплимент — это не моя вина, я не подбираю слова.

— Это комплимент.

— Тогда комплимент.

Она против воли улыбнулась.

— У вас, — сказала она, — четыреста лет тренировки. Я полагаю, вы знаете, как заставить женщину улыбнуться, даже если она очень устала и хочет спать.

— Я не четыреста лет тренировался. Я двести лет не разговаривал с женщиной так, как сейчас разговариваю с тобой. У меня к этому навыка нет. Если что и получается — это случайно, а не от мастерства.

— Хорошо. Тогда мы оба учимся.

— Тогда мы оба учимся.

Они посидели ещё. Вера наконец почувствовала, что устала по-настоящему — за этот длинный четвёртый день у неё было слишком много: разговор с Иссарой утром, встреча с Кай’ри, осмотр сейчас. Она встала.

— Я пойду готовить ванну на сегодня, — сказала она. — Восемь часов?

— Восемь часов.

— И я буду снаружи — не сидеть в углу, как в первый раз. Я сегодня уже видела всё, что мне нужно было видеть. Просто отметку поставлю и пойду.

— А я буду без тебя ходить в купальню и пить отвар?

— Сможете?

— Смогу.

— Тогда буду через день. Не каждый раз. Это будет правильнее — я не хочу выглядеть, как будто я живу у вас в купальне.

Аэдрис усмехнулся. Чуть-чуть, но усмешка была живая.

— Ты не выглядишь, как будто ты живёшь у меня в купальне. Это я выгляжу, как будто я хочу, чтобы ты у меня в купальне жила. Но я согласен — через день.

— Тогда до завтра.

— До завтра, Вера.

Она пошла к двери. У двери обернулась.

Аэдрис всё ещё сидел в кресле, с чашкой в руке, и смотрел не на неё, а в окно — на оранжевое уходящее небо. Лицо у него было — впервые за всё это время — не одинокое. Просто тихое.

Вера тихо вышла.

Иссара пришла к нему через два часа.

Это было уже после девяти вечера — после серной ванны, которую он провёл без Веры (это, как он и сказал, оказалось вполне выполнимо), после мази и после отвара. Аэдрис сидел в своих покоях, в кресле у окна. За окном было темно, на небе — звёзды. Лампа на столике догорала.

В дверь постучали — негромко, по-знакомому.

— Войди, — сказал он, не поворачивая головы.

Иссара вошла. С тростью. Села в кресло напротив, не дожидаясь приглашения. Они с Аэдрисом сорок лет знали друг друга достаточно хорошо, чтобы можно было обходиться без церемоний.

— Ваше Величество, — сказала она. — У меня к вам долгий разговор.

— Я знаю.

— Это про жемчужину.

— Я знаю и это.

Она посмотрела на него внимательно.

— Догадывался?

— Догадывался. — Он помолчал. — Когда я сегодня утром смотрел в зеркало, я увидел, что узор стал ещё сложнее, чем вчера. Я смотрел долго. И я вспомнил одну строчку из старой песни, которую отец пел мне в детстве, — про то, как у дракона раскрывается узор, когда жемчужина выбирает. Я тогда подумал, что это совпадение. Сейчас я думаю иначе.

— Это не совпадение, Ваше Величество. Это деление. У вас в груди делится жемчужина. Это редкое, серьёзное и не остановимое событие. Оно завершится через несколько месяцев — три или четыре, точнее не скажу. К концу процесса у вас образуется малая жемчужина, размером с горошину, которая будет лежать рядом с большой. Эта малая — для избранницы.

— Для Веры.

— Для Веры. У неё в ближайшие несколько дней должна проявиться метка — перламутровый узор на коже, повторяющий ваш. Когда метка проявится — это будет внешним подтверждением. До этого — только догадки.

Аэдрис долго молчал. Потом сказал:

— Иссара. Почему именно она?

— Не знаю, Ваше Величество. Я никогда не знала, по какому правилу выбирает жемчужина. Я наблюдала это явление дважды до вас. В обоих случаях у меня не было объяснения, почему именно эти женщины. Я могу только сказать — жемчужина видит то, что не видит ваш глаз. Она видит глубокое совпадение. Может быть, дело в её упрямстве. Может быть, в её ремесле — она с детства учится сопровождать живое существо до его последнего вздоха или до его выздоровления, и это особая дисциплина души, которая редка. Может быть, что-то ещё. Я не знаю.

— А я. Я в чём?

— А вы, Ваше Величество, наконец-то позволили себе устать настолько, чтобы рядом оказался кто-то, кто не побоится с вами этого разделить. Двести лет вы держали себя в форме одинокой статуи. Это, как мне кажется, исчерпалось. Вы открылись усталости. И в этой усталости — кто-то услышал.

— Это поэтично.

— Это правда. Я не умею быть поэтичной, я слишком долго живу.

Аэдрис помолчал.

— И что мне теперь делать?

— Ничего. — Иссара тихо улыбнулась. — Ваше Величество. Вы её узнаёте — пять дней знаете. Вы ничего не должны сейчас делать. Жемчужина будет делиться сама — без вашего участия. Метка у Веры проявится сама. Дальше — у вас будет несколько месяцев, чтобы узнать друг друга. После этого — если оба захотите — будет Связь. Если не захотите — жемчужина останется при вас, и больше никогда не выберет. Это серьёзно. Это нужно понимать.

— Я понимаю.

— И ещё одно, Ваше Величество.

— Что?

— Если хотите от меня практического совета — не торопите её. Не пытайтесь говорить с ней о Связи раньше, чем она сама заговорит. Она зрелая. Она во всём разбирается. Но она в чужом мире, она ещё в шоке, и у неё уже было покушение. Дайте ей время.

— Не буду. — Аэдрис устало откинулся в кресле. — Иссара. Я ей уже сказал сегодня кое-что в этом направлении.

— Что?

— Что я не буду её ни к чему вынуждать. Что её выбор — её. Что что бы ни происходило с моей жемчужиной — это моё дело, и не отменяет её выбора.

Иссара очень долго на него смотрела.

— Ваше Величество, — сказала она наконец, и голос у неё был — Аэдрис впервые это услышал — необычно тёплый. — Вы хорошо это сделали. Я бы вас поучила, как это делать, но видимо мне не надо.

— Видимо нет. — Он чуть улыбнулся. — У меня всё-таки четыреста лет.

— У вас всё-таки четыреста лет, и из них почти все — вы практически не использовали. Я рада, что наконец используете.

— Я тоже.

Они посидели в молчании. За окном было темно. Лампа догорала. Иссара взяла трость, тяжело поднялась.

— Ваше Величество, — сказала она. — Завтра у вас контрольный осмотр после второй ванны. Микроскоп будет готов. Седьмой Голос придёт наблюдать. Это будет важный день для всех.

— Я знаю.

— Спите.

— Посплю.

— Я серьёзно.

— Я тоже серьёзно. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Иссара вышла.

Аэдрис остался один. Долго сидел в кресле, смотрел в окно. Лампа окончательно погасла. В комнате стало почти темно — только звёзды и тонкий месяц за окном давали слабый свет.

Он положил ладонь на грудь, поверх рубахи. Под ладонью — у самой грудины — было то место, где у него была сердцевина. У него под ладонью что-то медленно, неощутимо, но уверенно двигалось. Не сердце — другое. Что-то перламутровое, тихое, разделяющееся.

«Так, — подумал он. — Так. Хорошо. Ну вот теперь, кажется, всё начинается.»

Он улыбнулся. Очень тихо. В пустую тёмную комнату.

И впервые за четыреста лет — улыбка эта была счастливой.