Кай’ри жил в трёх улицах от порта.

Это была не та часть Сар-Аммата, которую Вера могла бы вообразить заранее. Она ожидала увидеть какое-нибудь убежище — потайной подвал, заколоченный дом, маленькую келью с зашторенными окнами. То, что подобает последнему представителю исчезнувшего народа, который десять лет прячется в столице.

Дом старухи-травницы оказался обычным.

Узкий, в два этажа, с белёными стенами и плоской крышей, поросшей мелкой травой. У входа — две большие глиняные кадки с какими-то ползучими растениями. Над дверью — связка сушёных трав, серая и пыльная. По обе стороны двери — низкие лавки, и на одной из лавок сидел старик, чинивший рыболовную сеть.

Айри постучала. Дверь открыла женщина лет семидесяти, невысокая, в просторном сером платье и переднике, с белыми волосами, собранными в плотный узел. Она посмотрела на Айри, потом на Веру, потом обратно на Айри.

— Это та?

— Это та, — сказала Айри.

Старуха кивнула. Отступила, пропуская их внутрь.

— Заходите. Он наверху.

Внутри пахло травами — сильно, густо, как в хорошей аптеке. Висели пучки сушёного — Вера узнала только мяту и ромашку, остальное было незнакомым. На полках стояли глиняные горшки с подписями. У окна — длинный стол с весами и ступкой. На столе — недоделанная работа, аккуратно отложенная: разложенные по цветам мелкие сухие листья, маленькие весы со стрелкой, тонкий нож. Вера, ветврач, узнала эту картинку мгновенно — так выглядит рабочее место профессионала, которого прервали на середине.

— Меня зовут Тара, — сказала старуха. — Я травница. Я мать этому дому. Госпожа Иссара меня знает уже шестьдесят лет, и я её знаю столько же, и поэтому она прислала вас сюда, а не куда-нибудь ещё. Перед тем как вы пойдёте наверх, я хочу вам сказать одну вещь.

— Слушаю.

— Кай’ри — мой правнук. Это легенда. На самом деле он мне никто. Он живёт здесь десять лет. Я его кормлю, прячу, защищаю и буду делать это до своей смерти. Никто в этом городе, кроме меня и теперь вас, не знает, кто он на самом деле. Если вы скажете кому-то — я не знаю, что с вами сделаю, но что-нибудь сделаю.

Тара сказала это совершенно спокойно. Без угрозы, без нажима, скорее с интонацией работника, объясняющего технику безопасности.

Вера кивнула.

— Не скажу.

— Хорошо. Тогда наверх. Лестница за вон той занавеской.

Вера прошла. Айри осталась внизу с Тарой — Вера через занавеску слышала, как они тихо заговорили, как старые подруги, которым не виделись несколько месяцев. Лестница была узкая, деревянная, со скрипом на третьей ступеньке. Наверху — маленькая комната с одним окном, выходящим во внутренний двор.

И в этой комнате, на низком сундуке у окна, сидел мальчик.

На вид — двенадцать. Худой, длинный для своих лет, с длинными чёрными волосами, собранными в небрежный хвост на затылке. Кожа смуглая, но с холодноватым оттенком — как у людей, которые проводят много времени в холодной воде. Лицо широкое в скулах, с большими глазами, и эти глаза были тёмные, почти чёрные, но с какой-то странной перламутровой плёнкой, как будто внутри них стояла очень тонкая жидкость. Одет в простую льняную рубаху и широкие штаны до колен. Босиком.

Он не повернул головы, когда Вера вошла. Смотрел в окно.

— Кай’ри, — тихо сказала Вера.

Он повернулся. Очень медленно. Посмотрел на неё в упор. И только потом сказал — голос у него был не как у ребёнка, не как у взрослого, а где-то посередине: чистый, спокойный, без интонаций:

— Ты пахнешь как утро после дождя на тёплых камнях.

Вера моргнула. Это было не приветствие. И не комплимент. Это был диагноз — мальчик описал её, как описывают пациента.

— Спасибо, — сказала она. — Здравствуй.

— Здравствуй. Иссара сказала, что ты придёшь. Я тебя ждал.

— Долго?

— Десять лет.

Сказал он это с той же ровной интонацией, без улыбки, без иронии. Вера не нашла, что ответить. Подошла, села на низкую табуретку напротив сундука, на полу. Так они оказались лицом к лицу примерно на одной высоте.

— Кай’ри, — сказала она. — Я ветеринар. Это значит — лекарь для животных. Иссара сказала, что у тебя ко мне есть вопрос как к лекарю. Расскажи.

Мальчик долго на неё смотрел.

— Ты лечишь императора, — сказал он наконец.

— Лечу.

— У него грибок.

— Откуда ты знаешь?

— Иссара сказала. И я чувствую запах через тебя. У тебя на руках пахнет той же гнилью, что на нём.

Вера невольно посмотрела на свои руки. Конечно, она утром тщательно мыла их вином после работы с образцами, но мальчик, видимо, чувствовал что-то очень тонкое — то, что обычный нос пропустит. Это было профессионально интересно.

— У тебя хорошее обоняние, — сказала она. — Расскажи, что у тебя.

— У меня — другое. — Кай’ри помолчал. — У меня не болезнь. У меня — поломка.

— Объясни.

Мальчик подумал. Подбирал слова. Это было видно — он не быстро говорил, не как обычные дети, которые торопятся выложить всё разом. Он подбирал каждое слово, как подбирают мелкие предметы из ящика.

— Я — морской оборотень, — сказал он. — Раньше нас было много. Сейчас, кажется, остался только я. Мы можем превращаться. Из этого облика — в облик морского дельфина. Это называется у нас уходом. Морской — это наша основная форма. Эта, человеческая, — она для жизни на суше. Я в ней не должен сидеть десять лет. Я должен был уйти — то есть превратиться в основную форму и жить в море — давно, лет шесть назад. Но я не могу.

— Что значит «не могу»?

— Я пытаюсь. Я закрываю глаза, я делаю всё, что мать научила. Превращение начинается. Я чувствую, как тело идёт в воду. Тело хочет туда. А потом — что-то держит. Где-то здесь. — Он показал рукой на левую сторону груди, чуть ниже ключицы. — Что-то держит, и тело останавливается. Половину дороги прошёл — и стоп. Превращения нет. Только болит, и тошнит, и я падаю.

— Сколько раз ты пробовал?

— Сначала каждый день. Потом — раз в неделю. Потом раз в месяц. Сейчас — раз в год. Последний раз пробовал прошлой зимой. То же самое.

— И никто не знает, в чём дело?

— Никто. У меня не у кого спросить — моих больше нет. Мать умерла, когда мне было два года. Отец и братья — раньше. Старики, которые могли бы научить, — мертвы все. Я последний.

Вера долго молчала.

— Кай’ри. Ты говоришь, что тебе двенадцать, но Иссара сказала, что тебе больше ста.

— Сто двадцать три. По нашему счёту. На вид — двенадцать, потому что я застрял. Когда мы не уходим вовремя в воду, мы перестаём расти. Так у нас в семье говорили. Я застрял в двенадцати, потому что в двенадцать я в первый раз попробовал и не получилось.

— Ты вырос бы взрослым, если бы тогда получилось?

— Я был бы сейчас, в свои сто двадцать три, в самом расцвете. У нас расцвет — около ста сорока. Долгая жизнь, но и долгое детство.

Вера переварила это. Подумала.

— Хорошо, — сказала она. — Я ничего тебе сейчас не обещаю. Я не знаю твоего вида. Я не знаю физиологии превращения. У меня нет учебника, у меня нет наставника, у меня нет коллеги, с которым можно было бы посоветоваться. Но я хочу сказать тебе одно. Я попробую. Я хочу тебя осмотреть. Не сейчас. Сейчас у меня нет времени, и нет нужных инструментов. Через несколько дней я приду к тебе сюда, с инструментами, и осмотрю. Прощупаю то место, где у тебя «держит». Послушаю. Может быть, посмотрю под микроскопом, если что-то найду на коже. И буду думать.

— Ты не боишься?

— Чего?

— Меня лечить. Мы морские. Не из вашего мира. В детстве мать говорила, что нас все боятся.

— Кай’ри, — Вера улыбнулась. — Я ветеринар. Я лечу попугаев, питонов, варанов, один раз мне принесли карликовую сову с инфарктом. Я не боюсь биологии, которой я раньше не видела. Я её уважаю. Это разное.

Мальчик долго на неё смотрел.

— Я тебя пока не понимаю, — сказал он. — Но мне кажется, что ты подходишь. Иссара хорошо выбрала.

— Спасибо.

— Ещё одно.

— Да.

— Если ты сможешь меня починить — я твой. Я буду делать всё, что ты скажешь. Я буду ходить с тобой. Я буду носить твоё. Я буду нырять туда, куда тебе нужно. Это у нас называется долг моря. Это серьёзная клятва. Я её даю заранее, потому что я знаю, что ты не подведёшь.

Вера долго смотрела на этого худого мальчика на сундуке. У неё в груди что-то медленно сжалось. Не от страха и не от жалости. От чего-то третьего, для чего у неё пока не было слова.

— Кай’ри, — сказала она. — Я не возьму с тебя клятву заранее. Это раз. Не давай долг моря тому, кто ещё не сделал. Если я сделаю — мы поговорим тогда. Это два. И сейчас от тебя мне нужно только одно — ты помогаешь Налани. Делай это хорошо. А я в это время займусь твоим вопросом — параллельно.

Кай’ри кивнул. Очень коротко, как кивают мужчины, а не дети.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда — иди. У тебя император ждёт.

Вера встала. Поклонилась — не глубоко, головой, как кланялась бы коллеге. Кай’ри в ответ наклонил голову — той же глубины. Это было серьёзно и красиво, и Вера, спускаясь по узкой деревянной лестнице, поймала себя на том, что улыбается.

Внизу её ждали Айри и Тара. Тара перебирала в это время мелкие сухие листья на столе.

— Что ж, дочь моря, — сказала старуха. — Видела его?

— Видела.

— Ну?

— Я не знаю пока, в чём дело. Но я хочу попробовать.

Тара кивнула. Положила тонкий нож, который держала в руке. Посмотрела на Веру снизу вверх — она была на голову ниже.

— Дочь моря, — сказала она тихо. — Это мой ребёнок. Помоги ему. Просто, чтобы ты знала.

— Я постараюсь, — сказала Вера.

Тара кивнула. Отступила к столу. Сделалась снова обычной старухой-травницей.

Они с Айри вышли. На улице яркое солнце ударило в глаза, и Вера на минуту зажмурилась.

— Айри, — сказала она, садясь в паланкин. — Это нормально, что я сейчас немного потрясена?

— Очень нормально, госпожа, — сказала Айри серьёзно. — Я была потрясена, когда впервые увидела Кай’ри. Я думала, что больше так не буду — но каждый раз, когда его вижу, удивляюсь заново.

— Он странный.

— Он не странный. Он один. Это другое.

Вера на это не ответила. Откинулась на подушку. Паланкин качнулся и пошёл — обратно во дворец, к долгому дню, который ещё не закончился.