Университетские коридоры душили меня. Слишком много света, слишком много фальшивого студенческого гомона и запаха старой бумаги, который сегодня казался мне запахом тлена. Я шла к кабинету профессора Джонатана, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Колени подкашивались, а в висках пульсировало: «Реанимация. Мама. Отчисление».

Мир схлопывался до размеров этой душной приёмной.

Джонатан сидел за своим столом, похожий на старого, сытого стервятника. Он даже не поднял головы, когда я вошла. Его равнодушие было физически ощутимым, оно лишало кислорода.

— Профессор, я принесла документы из больницы… — мой голос прозвучал жалко. Тонко. В этом стиле, в этой жизни — слабость была грехом.

— Мисс Элин, избавьте меня от ваших оправданий, — отрезал он, наконец подняв взгляд. В его глазах не было сочувствия, только скука хищника, которому лень добивать жертву. — Ваши семейные драмы не отменяют учебный план. Вы пропустили ключевой зачет. Для таких, как вы, место на кассе, а не в аудитории. Идите. Приказ об отчислении будет подписан к вечеру.

Внутри что-то оборвалось. С коротким, сухим треском. Я стояла, глядя на него, и не могла пошевелить ни единым мускулом. Горло сдавило спазмом, а в глазах потемнело. Всё. Конец.

Я вышла в коридор на негнущихся ногах, едва не врезавшись в кого-то. Хотелось просто сползти по стене и исчезнуть.

— Опять ищешь повод для драмы, Элин?

Этот голос. Низкий, вибрирующий, пробирающий до самых костей.

Даниэль.

Он стоял у окна, прислонившись спиной к подоконнику, скрестив на груди мощные руки. На нем был дорогой темно-серый пиджак, который идеально подчеркивал разворот его тяжелых плеч. Он выглядел здесь чужим — слишком опасным, слишком статусным для этих стен. Хищник, зашедший на детскую площадку.

Я замерла. Внутри всё вспыхнуло — от унижения, от злости и от того странного, пугающего напряжения, которое всегда возникало рядом с ним.

— Что ты здесь делаешь? — выдохнула я, пытаясь сглотнуть ком в горле.

Он медленно, по-хозяйски окинул меня взглядом. От его внимания не укрылось ничего: ни мои дрожащие руки, ни покрасневшие глаза.

— У меня дела в ректорате. Но я вижу, ты зря теряешь время, — он оттолкнулся от подоконника и сделал шаг ко мне. Пространство между нами мгновенно наэлектризовалось. — Опять скулила в кабинете, надеясь на жалость?

— Я не скулила! — я вскинула подбородок, хотя сердце в груди билось так сильно, что казалось, ребра вот-вот треснут. — У моей мамы…

— Мне плевать, что у твоей мамы, — Даниэль подошел вплотную, нависая надо мной, обдавая запахом дорогого парфюма и ледяной уверенности. Он схватил меня за запястье — не больно, но так крепко, что я поняла: не вырвусь. — Я же говорил тебе: такие, как ты, не умеют бороться. Ты только и можешь, что разваливаться на куски и ждать, пока кто-то придет и соберет тебя.

Его пальцы обжигали кожу. Я чувствовала, как по позвоночнику бежит дрожь — не от страха, а от этой невыносимой, давящей силы.

— Отпусти, — прошипела я, глядя ему прямо в глаза — холодные, как обсидиан.

— Сначала научись не выглядеть так, будто тебя только что вышвырнули на помойку, — его голос стал тише, опаснее. Он склонился к моему лицу так близко, что я видела каждую темную искорку в его зрачках. — Ты же сильная. По крайней мере, так говорит Софи. Так начни вести себя соответствующе, а не как побитая собака.

Он резко отпустил мою руку, и я едва не покачнулась.

— Стой здесь, — приказал он. Это не была просьба. Это был приказ, не терпящий возражений.

Даниэль развернулся и, не оборачиваясь, вошел в кабинет профессора Джонатана. Без стука. Хозяйским жестом захлопнув за собой дверь.

Я осталась стоять в пустом коридоре, слушая, как бешено колотится сердце. Внутри всё горело. Что он задумал? Унизить меня еще сильнее? Или…