Софи нашла меня ближе к вечеру. Воздух стал густым от испарений бассейна и алкоголя, музыка била по вискам, а люди окончательно сорвали маски, становясь свободнее и грубее. Она подошла бесшумно, просто встала рядом, опершись бедром о стол. Некоторое время мы молча смотрели на воду, будто между нами была негласная договоренность: не вскрывать нарывы, пока в легких остается хоть немного чистого кислорода.

— Ты сегодня какая-то слишком тихая, — бросила она наконец. Голос подруги звучал глухо. — Я бы даже сказала, пугающе тихая.

Я дернула краем губ в подобии усмешки.

— Это твой день. Я пытаюсь не отравить общую атмосферу своей физиономией.

Софи фыркнула и резко развернулась ко мне. Теперь её взгляд был другим — не хозяйки вечера, а хищницы, учуявшей чужую боль.

— Ты ничего не портишь, — отрезала она. — Но ты натянута, как струна под ножом. И да, я в курсе, что Даниэль сегодня ведет себя как придурок, которого хочется утопить в бассейне.

Я промолчала, и эта тишина была красноречивее любых слов. Внутри всё еще горело место, куда ударили его ледяные фразы.

— Он что-то тебе наговорил? — спросила она уже тише.

— Он всегда что-то говорит, — я пожала плечами. — Вопрос в том, зачем он делает это с такой виртуозной жестокостью.

Софи закатила глаза, но в этом жесте была не злость, а усталость — древняя, выученная годами, как шрам.

— Элин, — она понизила голос, хотя в этом реве музыки нас не услышал бы никто. — Пожалуйста. Не принимай это на свой счет.

Я резко повернулась к ней. Гнев снова шевельнулся в груди.

— А на чей, Софи? Он бил прицельно.

Она вздохнула, вертя в пальцах бокал.

— Он такой не потому, что ты его раздражаешь. Или что ты ему не нравишься. — Она сделала паузу, подбирая слова. — Он такой, потому что стоит ситуации хоть на миллиметр выйти из-под контроля, как он сразу ждет удара в спину. Худшего сценария.

— Удобная позиция для того, чтобы безнаказанно хамить, — бросила я.

— Это честное объяснение, — парировала она. — Не оправдание его мерзкого характера, а причина.

Я смотрела на неё и вдруг кожей почувствовала этот тон. Так говорят о чем-то старом, гниющем, что так и не зажило до конца.

— Он всегда был таким… цепным псом? — спросила я.

Софи долго молчала. Потом кивнула, и её взгляд на мгновение стал пустым.

— Особенно после того, как я чуть не сдохла, — сказала она просто, без капли драматизма, будто речь шла о погоде.

Внутри у меня всё сжалось в ледяной комок. Я знала эту историю. Слабое сердце Софи, бесконечные коридоры больниц, запах антисептиков и месяцы, когда её жизнь висела на волоске, тонком, как паутина. Я помнила обрывки разговоров: Даниэль тогда был еще подростком, но именно тогда в нем что-то сломалось. Он перестал быть просто братом. Он стал надсмотрщиком. Сторожем, который решил, что если он хоть на секунду сомкнет веки, мир ворвется и заберет её.

— Он пообещал себе, что больше никаких сюрпризов не будет, — продолжала Софи, глядя на бассейн. — Никаких случайностей. Всё — люди, эмоции, события — должно быть под его контролем. Особенно мои чувства.

— И я для него — очередная брешь в обороне, — закончила я.

Она посмотрела на меня внимательно, почти с жалостью.

— Ты для него — неизвестная переменная. А Даниэль ненавидит неопределенность. Она его бесит.

— Обнадеживает, — процедила я.

Софи виновато улыбнулась.

— Я не прошу тебя его любить. И уж точно не прошу подставлять вторую щеку. Просто… не пускай это глубоко под кожу. Он не против тебя лично. Он просто слишком боится за меня.

Я кивнула, хотя каждое слово во мне протестовало. Понимание причин не делало его холод менее режущим. Я понимала, почему он не верит словам, почему предпочитает контроль диалогам. Почему он сразу режет по живому, не дожидаясь воспаления. Но это не давало ему права вытирать об меня ноги.

— Я не злюсь на него, Софи, — сказала я тихо, глядя в темноту сада. — Но и делать вид, что всё нормально, не стану. Я не собираюсь проживать свою жизнь, вечно доказывая ему, что я не угроза.

Софи коснулась моим плечом своего. Жест поддержки.

— Это справедливо. Если он перегнет палку — это будет его война. Не твоя. Спасибо, что пришла. Для меня это чертовски важно.

— Ты — единственная причина, по которой я еще не уехала, — ответила я честно.

Она улыбнулась — той самой открытой, светлой улыбкой, ради которой когда-то врачи совершали невозможное. Софи ушла к гостям, а я осталась стоять, понимая одну паршивую вещь: я больше не могла ненавидеть Даниэля вслепую. Теперь я видела его мотивы.

Но это не означало, что я позволю ему решать, где моё место на его территории. Или в этой жизни.