— Останься! — Софи схватила меня за руки, когда мы вышли из оранжереи. Её глаза горели тем самым упрямым восторгом, который я так любила и которого теперь боялась больше всего на свете. — Элин, уже почти полночь. Твой «хоспис» никуда не денется до утра. Мы сто лет не болтали в пижамах, как раньше. Пожалуйста!

Я открыла рот, чтобы выдать заранее заготовленный отказ про «ранний обход» и «строгий регламент», но мой взгляд невольно метнулся к Даниэлю. Он стоял у камина, небрежно сунув руки в карманы брюк. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах застыло ледяное предупреждение.

— Софи, дорогая, у Элин наверняка много дел в больнице, — мягко вмешалась миссис Дрейк, но её сын внезапно подал голос.

— Пусть остаётся, — Даниэль произнёс это так буднично, что у меня по спине пробежал мороз. Он чуть наклонил голову, изучая мою реакцию. — Утром мой водитель отвезёт её прямо к матери.

Это была ловушка. Изощрённая, садистская ловушка. Он давал мне иллюзию близости с Софи, зная, что каждая минута в этом доме будет для меня пыткой.

— Ура! — Софи едва не запрыгала. — Идем, я дам тебе одну из своих шелковых пижам.

Через час я сидела на огромной кровати в бывшей комнате Софи. На мне была её пижама — нежно-розовая, пахнущая её любимыми духами. Софи разлила по бокалам вино, которое стащила из погреба, и залезла под одеяло.

— Рассказывай, — она подалась вперёд, и её лицо стало серьезным. — И не смей мне врать про «фонд». Элин, я видела твое лицо за ужином. Ты дергаешься от каждого звука. И Даниэль... он ведет себя странно.

Я сделала большой глоток вина, чувствуя, как оно обжигает горло. — О чем ты, Соф? Он просто...всегда ведет себя, как засранец.

— Нет, — Софи покачала головой, прищурившись. — Он смотрит на тебя не как раньше. Он смотрит на тебя так, будто ты его личная собственность. И ты... когда он вышел из-за той портьеры в коридоре, у тебя на шее было красное пятно.

Сердце пропустило удар. Я непроизвольно поправила воротник пижамы.

— Ты с ним спала? — вопрос Софи прозвучал как выстрел в упор. В её голосе не было осуждения — только дикая, почти детская ревность и страх. — Ты решила использовать его, чтобы спасти маму? Элин, скажи мне правду. Если он заставил тебя... если он воспользовался твоим положением...

— Нет! Софи, боже, нет! — я почти выкрикнула это, чувствуя, как слезы закипают в глазах. — Никогда. Он... он презирает меня, ты же слышала. Мы с ним — из разных миров. Он просто помогает мне, потому что ты его попросила. Пожалуйста, не придумывай того, чего нет.

Софи долго смотрела на меня. Её взгляд прошивал насквозь, и я была уверена, что она сейчас почувствует запах лжи, который, казалось, исходил от моей кожи. Но она лишь вздохнула и притянула меня к себе, обнимая.

— Прости. Я просто схожу с ума от мысли, что он может…Что вы… Ты — единственная подруга в моей жизни, Элин. Если Даниэль и ты... я никогда вам этого не прощу.

Когда Софи наконец уснула, я не смогла оставаться в комнате. Стены давили, а её ровное дыхание напоминало о том, какой предательницей я стала.

Я накинула на плечи кашемировый кардиган и тихо вышла в коридор. Ноги сами понесли меня вниз, к той самой террасе. Ночной воздух был холодным, небо — чистым и звездным.

Я стояла у перил, глядя на те самые дорожки, где пять лет назад упала. В темноте они казались черными лентами.

— Не спится? — голос Даниэля раздался из темноты угла, где стояло кресло.

Я вздрогнула, но не обернулась. Я знала, что он будет здесь. Он всегда был там, где я меньше всего хотела его видеть, и больше всего нуждалась в его присутствии.

Он поднялся и подошел к перилам, остановившись в метре от меня. В одной руке он держал стакан с виски, другая была в кармане брюк. Белая рубашка была расстегнута на две пуговицы, рукава закатаны.

— Софи задает вопросы, — произнес он, глядя вдаль. — Она проницательнее, чем я думал.

— Она спросила, спала ли я с тобой, — я повернулась к нему, чувствуя, как холодная ярость вытесняет страх. — Ты этого хотел? Чтобы она начала подозревать меня в самом худшем? Чтобы она возненавидела меня?

Даниэль медленно повернул голову. Свет от окна падал на его скулы, делая лицо похожим на маску античного бога — прекрасного и беспощадного.

— А что ты ей ответила? — он проигнорировал мой вопрос, делая шаг ко мне. — Сказала, что ты слишком добродетельна для такого? Или что я слишком брезглив?

— Я сказала, что ты меня презираешь.

— Ложь, — он сократил расстояние между нами, заставляя меня прижаться спиной к холодным перилам. Он поставил стакан на парапет и навис надо мной. — Ты сказала ей то, что она хотела услышать. Но на самом деле презрение это совсем не та эмоция, которую ты у меня вызываешь.

Он протянул руку и медленно провел тыльной стороной ладони по моей щеке. Его пальцы были холодными, но кожа под ними буквально плавилась.

— Пять лет назад на этом самом месте я пообещал, что никто не узнает о твоей ране, — его голос стал шепотом, от которого у меня подкосились ноги. — Сегодня я обещаю тебе то же самое. Софи не узнает. Никто не узнает, какую цену ты платишь за жизнь своей матери.

Он наклонился ниже, его губы почти касались моей мочки уха.

— Но помни, Элин... Шрамы на коленях заживают. А то, на что ты подписала себя сейчас... это останется навсегда.

Он не поцеловал меня. Он просто стоял так близко, что я слышала его пульс. А потом он резко отстранился, взял свой виски и, не сказав больше ни слова, ушел в дом.

Я осталась стоять на террасе, задыхаясь от холодного ночного воздуха. В ту ночь я поняла одну страшную вещь: Даниэль Дрейк не просто контролировал мою жизнь. Он контролировал мою ненависть.