Патрик поблагодарил отчима и смолчал. С его точки зрения, сложно было определить, что именно считать опасной историей, особенно в нынешние времена. Но вряд ли леди Максвелл следовало знать о разносторонних дарованиях Джона Хепберна. Впрочем, выйдя из схватки, Брихин, по обыкновению, сказал ему весьма разумную вещь.

— Тебе пора восвояси, — предупреждал Патрика железный Джон, оставаясь в Эдинбурге. — Не дай королю впутать тебя еще в какое-нибудь гнилое развлеченьице. Твое дело — принести присягу, получить утверждение в правах-должностях и убраться подобру-поздорову. Иначе, еще прежде, чем король выдаст тебе первую грамоту на землю, ты обрастешь такой кучей кровников, что нам всем родом не разгрести. Понял меня?

Патрик кивнул. Он и сам догадывался, что противоборство короля с Ангусом и Дугласами может затянуться, и участвовать в нем не входило в планы Дивного графа. Граф очень хотел домой — в тот самый дом, которого никогда не видел.

— Кроме того, лейтенантство Юго-востока и Средняя марка одновременно — это, конечно, восхитительно и очень почетно, но никому не разорваться, Патрик, чтоб быть в двух местах одновременно, поэтому поезжай-ка ты в третье — в Хейлс. А оттуда уже — в Долину…

В Хейлс! Это звучало волшебно… ступить наконец на землю своих отцов, которая во владении семьи с тринадцатого века, наконец ощутить себя не мальчишкой, но хозяином дома — на деле, рукою, плотски, осязаемо. Об этом он и просил короля снова. Но тот только отмахнулся:

— Э, Белокурый, ты куда это собрался? Ты нужен мне здесь!

— Однако же, сир…

— Какая у тебя докучная привычка противоречить, Патрик, — мимоходом заметил Джеймс Стюарт и более к этому вопросу не возвращался.

Зато к нему вернулся Босуэлл — сперва через неделю, потом через десять дней. Все это время он пробыл при короле, во всех делах и досугах Его величества, не всегда даже возвращаясь ночевать к себе домой. Он хребтом чуял, что вот-вот может оказаться если не во главе, то в компании бойцов, штурмующих стены Танталлона, и чем дольше он такую возможность рассматривал, тем меньше она ему нравилась. А там уже стоят и старший брат короля, Морэй, назначенный главой всего Приграничья, и «Хмурый Колин» Аргайл… Он покорно просил короля еще раз — тот не услышал. Босуэлл зашел с другого краю, и напирал на то, что его ждут королевские дела на Границе — за двадцать лет безвластия в долине Лиддесдейл Бог знает, до какой степени наглости могли дойти ее обитатели. Если бы он мог потрудиться на благо короля…

— Вот как? — усмехнулся Джеймс Стюарт. — Но ты и здесь прекрасно трудишься на мое благо. Ты ведь — лейтенант Юго-востока, так?

Именно то, о чем пророчил Брихин — не разорваться.

— Но, Ваше величество…

— А как же служить и подчиняться, а? — перебил его Джеймс ехидно. — Как насчет «ваша воля, как моя»? Моя воля такова — я желаю, чтобы ты оставался при мне.

Белокурый на мгновенье опустил глаза в попытке справиться с раздражением. Таинство клятвы прошло, и он снова видел в Джеймсе Стюарте только человека — и человек этот желал нарушить его планы. Король расхохотался, наблюдая за лицом его, на котором столь явственно отразилось недовольство:

— Да ты врал, дорогой мой, врал при оммаже! Под присягой! Как мило начинается твоя постоянная служба, Патрик… не так-то уж ты и желаешь служить мне и подчиняться, как обещал, чертов Босуэлл!

— Сир… — Патрик был раздосадован выдавшим его темпераментом. — Вы не можете не знать, как долго я…

— … стремился к себе на Границу? Знаю, конечно. Но, с учетом того, как редко ты станешь наезжать ко двору впоследствии, занятый по горло дрязгами воров и убийц, мог бы и уделить мне несколько недель… не как королю, просто как родичу!

Возразить было нечего. Белокурый вернулся к себе, в городской дом под скалой, в крайне скверном расположении духа, чувствуя себя попавшим в шелковые тенета — вроде бы не связан, но не уйти. Отвратительное бессилие. На это он пожаловался Хантли, когда тот, устав от придворных обязанностей, удрал в город, чтобы хоть полчаса побыть с троюродным братом без свидетелей. Они неторопливо ужинали, но больше разговаривали, вспоминая золотые дни в Сент-Эндрюсе, со всеми их совместными безобразными выходками.

Джордж Гордон задумался, потом отвечал:

— Терпеть и страдать, Патрик. Другой дорожки не вижу. У Джеймса ежели что в голове засело — так и секирой не выбьешь. Ты изрядно помог ему, и это славно, что наш король умеет быть благодарным, однако если он решил, что ты ему по сердцу — от него не избавишься. Уж я-то знаю, о чем говорю…

— Умеет быть благодарным? — переспросил Белокурый в задумчивости. — Разве?

— Послушай, это свинство — ведь он много дал тебе…

— Ошибаешься, Джорджи, — и тут Патрик сказал то, что в большей мере можно было ожидать услышать от железного Джона Хепберна, нежели от его прекраснодушного племянника. — Он не дал мне ничего, сверх того, что должен. Король всего лишь отдал мне мое. Мои земли, мои титулы, должности отца и деда.

— Эх, родич… но ведь на самом деле это не твои титулы. И не твои земли. И то, и другое было даровано твоим предкам, опять-таки, Стюартом…

— Эх, родич, — Босуэлл взглянул на кузена поверх края кружки темного эля, — еще немного, и ты договоришься до того, что я обязан Его величеству признательностью уже за то, что он ничего моего у меня не отнял.

— Можно сказать и так, — ничуть не смутился Гордон. — Но такова судьба придворного, друг мой — или ты связан, или обойден.

Для своего юного возраста граф Хантли судил куда как мудро, но у него была возможность сослаться еще на детский, весьма яркий опыт.

— Легче вертел принять в зад, чем такую судьбу… да любись оно рейдерским конем!

— Скажи это по-гэльски, — поддел собеседник. — Или напомнить?

Босуэлл произнес со всеми подробностями.

— А хорошо я все-таки тебя выучил, — довольно заключил Джорджи, и оба благородных лорда заржали в голос.

Бурый Волк Рой Кемпбелл, прибывший к королю из-под Танталлона с извещением от Аргайла, выразился еще точней в ответ на сетования Дивного графа:

— Так ты увиливаешь, Босуэлл, я верно понял? Пока мой отец на пару с Ковдором подставляют башку под пушечные ядра Дугласов, ты тишком сваливаешь восвояси? Отличный ход, ей-богу!

Патрик замялся. Оно, собственно, так и называлось, но не Рою Кемпбеллу понять, какой силы жгучее нетерпение терзает его сейчас, обостряясь день ото дня, ото всякого промедления. Рой Кемпбелл, наследник своего живого отца, знавший дом и семью с малолетства, смотрел на него, осклабясь белыми резцами, положив крепкие лапы на пояс над спорраном, три острых ястребиных пера свисали с его боннета почти до плеча, смотрел и, казалось, видел его насквозь. Одно слово — Волк.

— Я должен вернуться домой. И никакие почести, равно никакие приказы меня здесь не удержат.

— Так возвращайся — твой дом в полудне пути от Танталлона.

— На Границу, Рой…

Кемпбелл присвистнул:

— Ах, вон оно что! То есть, не Хейлс — твоя настоящая цель.

— Сперва Хейлс, конечно, но после… я ведь — хранитель Долины.

— Было бы что хранить. Персональный ад каждого шотландского короля, котел нечестивцев, проклятый Данбаром, гнездо клятвопреступников и воров.

— Как будто твои горы лучше!

— Да, но они — мои, — возразил, ухмыльнувшись, Рой. — Так не взыщи, лейтенант Юго-востока, что и плата за эту войну пойдет не тебе, коли не твои люди ломают там ребра.

Джеймс Стюарт был в бешенстве — горцы Аргайла пропустили вылазку Дугласов, те положили двух канониров короля, едва не увели и орудие. А он брал за свою службу вдвое, «Хмурый Колин» Аргайл, покуда был командующим на осаде Танталлона. Воистину, где горец прошел — жиду поживиться нечем.

— Так и не я плачу за нее, Рой…