Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Хай-стрит, июнь 1528

Раннее утро выдалось солнечным, но к обеду свет Господень закрылся, словно рукой — небо заволокли тучи. К обеду в дом Килспинди прибыл племянник, Уильям Дуглас, настоятель Холирудского аббатства и духовник короля. Ему, младшему из троих братьев, Серая сталь отдавал видимое предпочтение: Арчибальд слишком прямолинеен, Джордж чересчур изворотлив, Уилли — ровно то, что надо, хотя от природы хвор стыдным недостатком, годным лишь для женщин, сердечной хворью, потому и с малолетства отдан в монахи. Но не прошло и четверти часа с той минуты, как стюарды нарезали на буфете оленье жаркое — приставы донесли милорду провосту об излишке конных людей в предместьях.

Супруги Килспинди переглянулись.

— Пегого Пса туда… пусть разузнает, в чем дело! — велел лорд-казначей и провост, вновь берясь за нож и ложку для соуса. — И сразу назад, если что не так. О чем ты думаешь, Изабелла?

Леди-казначейша покачала головой:

— Я не владею даром предвидения, хотя мне бы и хотелось.

В эти дни, дни отсутствия короля и Ангуса в городе, почему-то странное предчувствие владело ею, но не давалось в руки — ни через карты, ни через печень заколотого петуха.

— Значит, справимся, — отвечал ей муж. — Уилл, жаркое стынет.

Про себя лорд-казначей и провост Эдинбурга порешил, отобедав, спуститься в подвалы и проверить крепость замков: весьма существенные средства хранились здесь, на Хай-стрит, помимо большой королевской печати Шотландии. Но возможности для такой проверки ему не представилось, как не представилось и возможности завершить обед. Снова топот ног в дверях, снова в холл торопятся запыхавшиеся, вымокшие под дождем гонцы, приносящие известия тревожные час от часу все больше, мгновение от мгновенья.

— В предместьях смута, ваша милость, лорд!

— Кто там?

— Хепберн Ролландстон… и Максвелл со своими ребятами.

Джон Максвелл? Неужто хранитель Западной марки и лорд-адмирал Шотландии Джон Максвелл затеял свою игру, отличную от игры милорда регента? И что ведет этим человеком, опытным, изворотливым, хладнокровным? Ветер каких перемен? — ибо Килспинди уже не сомневался, что грядут перемены, не один лишь случайный уличный бой. Ролландстон женат на ком-то из Максвеллов, но для Джона Максвелла никакое родство — не повод быть неосмотрительным.

— Не доверял бы я ему теперь… в эти дни. Они могут быть заодно. За нас встанет Финнарт, я послал к нему человека.

Но неумолимое время опережало предусмотрительного лорда-провоста. Парень, показавшийся сей момент на глаза Килспинди, был правая рука Джорди Дугласа:

— Пегий Пес просит подмоги!

Итак, до возвращения Ангуса город надо удержать за собой, равно как деньги и печать. Что бы там ни происходило на улицах Эдинбурга, происходит оно не ко славе регента:

— С кем они схватились?

— Младший из Хепбернов и молодой Босуэлл.

— Возьми полсотни и с Богом. Уильям, что с тобой?

Племянник Килспинди, настоятель Холирудского аббатства, был бледен до серого обвода вокруг губ и глаз, держался за грудь.

— Сердце? Ну, будет. Изабелла, помоги ему. Не беспокойся, они не тронут священника, им нужен я — моя казна и печать короля.

— Дядя, — криво улыбнувшись, отвечал тот, — тебе ли не знать, как мало для рейдера значит жизнь священника. Особенно теперь…

— Особенно теперь, да, — повторил Серая сталь как бы в задумчивости. — Неужели он все-таки его упустил?

Эта догадка, озарившая хмурое лицо милорда провоста, разом поставила все на свои места, все прояснила. В Фолкленде — ведает Ангус или нет — произошло нечто, позволившее Максвеллам и Хепбернам хозяйничать на улицах его, Килспинди, города, вести себя столь нагло и безнаказанно, что это уже не вмещалось в рамки обычной кровной вражды семей. Ничего, волнения в предместьях перекроет тяжелая рука Финнарта, соединенная с их собственными силами. Но следующий гонец принес на Хай-стрит уже весть о разгроме.

— Пегий Пес пал! — крикнул он, задыхаясь. — Гамильтоны изменили! Задавите их, лэрд!

— Поздно, — отвечал тот, услыхав шум на улице. Все могущество Дугласов, вся их власть в Эдинбурге рассеялась в мгновение ока, как сон пустой. О, тщета жизни человеческой… — Изабелла!

— Милорд?

— Будет бойня. Детей и женщин — первыми… уходите.

Уилл Ролландстон явился с юго-востока, первые конные его уже вымывали остатки свиты Килспинди со двора, лейтские секиры уже вреза́лись в тяжелую дубовую дверь, и арбалетные болты вонзились в ставни. Еще прежде разговора с хозяином дома Ролландстон обозначал свои намерения и цели, не скрывая — разговаривать не о чем. Время Дугласов истекло.

Клинок вошел в ножны только за тем, чтоб быть обнаженным спустя малое время, согреться в теле врага. Город, оставленный регентом на его попечение, столицу королевства, деньги короля и закон его — вот что защищал ныне от гнусной уличной смуты милорд провост. И собственное могущество, конечно, тоже. Долго посмотрел на жену, в лице которой не было ни страха, ни колебания:

— Ступай!

Детские руки ухватились за край плаща, который Арчибальд Дуглас Килспинди застегнул на плече, приготовляясь к бою.

— Милорд… а мой отец⁈

Кто это? А, малютка Джен.

— Он на небесах, детка, не плачь. Иди за госпожой Изабеллой.

Расширившимися от страха глазами, однако без слез, смотрела Джен Джорди Дуглас на люк, открытый в полу комнаты, на масляный фонарь в руке кинсмена, на вереницу женщин, прижимающих к себе узелки с пожитками, пропадающих в потайном ходу.

То был первый из ее шагов на пути во тьму.