— Я тебя сам прикончу, твою мать, когда выкрутимся! — такими, отнюдь не праведными словами, епископ Брихин приветствовал племянника в бою. Теперь они рубились плечом к плечу. — Говорил же — смотри, чтоб не попасть под засаду! Тут в каждой подворотне — по норе для Дугласов… где Роб?

— Не знаю! — отвечал так же, между замахов, граф. — Видел, как они сошлись с Джорди, прежде чем тот добрался до меня… где Ролландстон?

— Хотел бы я сам знать, где мой брат! — рявкнул в ответ епископ, он работал клинком так скоро и точно, что при уколе на лезвии не всегда оставались следы крови. — Давай-ка, соберись, нужно пробиться на Хай-стрит, пока не поздно!

А поздно становилось с каждой минутой, ибо покойны й Пегий Пес не страдал идеализмом и азартом молодого графа, и одного из своих до подворья Килспинди отправил за подмогой сразу же, еще при первой сшибке, и потому на Брихина и Босуэлла сейчас накатывал вал конников шириной в четыре копейщика разом, а сколько их там было, этих рядов… Хепберны стояли насмерть, работая клинками и джеддартами, как черти, но все чаще то один, то другой из людей Патрика оказывался на скользкой от дождя мостовой, под копытами, в лужах крови, чтобы не подняться уже никогда. Обезумевшие от свалки кони, оставшись без седоков, топтали умирающих, ржали, метались между дерущихся и только усиливали разгром.

Брихина с Босуэллом отжали от Маркет-Кросс и Сент-Джайлса наверх, к замку, и стаскивали в сторону Грассмаркета. Там было попросторней для бойни, и если Ролландстон чутьем не успеет выйти на Грейфрайерс — а он уже не успевал, завязнув, по-видимому, в юго-восточных предместьях — то им вдвоем придется туго. Брихин привел с собой не больше трех десятков от трех сотен, людей короля он разослал патрулировать пригороды и охранять ворота, двадцать врассыпную ушло по городу на поиски замешкавшихся союзников, поэтому появление епископа только немного отстрочило более чем вероятное поражение графа Босуэлла. Это понимал Джон Хепберн, когда их наконец загнали в тупик на Коугейте, и об этом старался не думать Патрик, методично валя нападающих — правая рука уже начинала ныть от непривычно долгой работы мясника.

Кроме того, новые крики, лязг оружия, конское ржание выкатывались из ближнего проулка прямо на Хепбернов, которых Дугласы утеснили уже под самые стены ветхих домишек. Эту волну Джон опытным ухом уловил издалека, но не слыхал знакомых кличей, а, значит, надежда на Ролландстона пропала… кто бы там ни шел на них сейчас, это не старший брат.

— Ну, что, — еле отдышавшись, прокричал Джон племяннику, не переставая орудовать мечом, левая рука бравого епископа посверкивала запачканным кровью исподним из распоротого рукава, на щеке, поверх старого, лег свежий разрез. Брихин старался не выпускать графа из виду даже в горячке боя, хотя едва ли сумел бы отвести все сыплющиеся на Босуэлла удары. — Ну, что, пора помолиться! Бездна последняя грехов берет меня, Господи, и исчезает дух мой… но простираешь, Отец небесный, длань… и возносишь грешника из бездны для покаяния! Сей же час не остави, Господи… Иисусе Христе… наши тела и души без милости… и вспомоществования в ратных трудах! И да воссияет слава Твоя… как на небе, так на земле!

Он выкрикивал слова молитвы, чередуя их с наносимыми по наступающим страшными ударами, и даже успел на миг обратить лицо к небу, пот и дождь смывали проступившую по скуле кровь. Замахнувшийся на епископа конник был разрублен через плечо почти до седла, Джон с усилием выдернул бастард из падающего тела. Дугласы бросались на Брихина, разбиваясь о него, словно шторм о волнорез, в полном ожесточении. Но даже силы железного Джона имели предел…

— Да святится Имя Твое, да приидет Царствие Твое… как на небе, так и на земле! — и следующий взлет меча, до рукояти скользкого от крови. — Аминь!

Трудно было предугадать, какая новая напасть валится на них из проулка, и епископ приготовился к худшему. Но тут внезапно раздался громовой залп аркебузиров и за ним — мощный многоголосый вой:

— Гамильтон! Гамильтон! — и на Хепбернов и мигом обратившихся в ту сторону Дугласов выкатилась в пороховом дыму свалка конных, пеших, раненых, воющих, поддеваемых на пики, пластуемых клинками. — Гамильтон!

Это ударил Финнарт.

Единственный раз в жизни Патрику Хепберну довелось увидеть Арранского бастарда в бою и, потому ли, что в юности все впитывается ярче, или потому, что зрелище было ужасающее и завораживающее одновременно, на миг граф забыл, что находится в гуще схватки. На своем крупном гнедом Финнарт на голову возвышался над нападающими верховыми и сворой пеших Дугласов, которых он топтал конем и разил сверху наотмашь. Глаза Джеймса Гамильтона горели ровным дьявольским светом, словно у одержимого, но рука была немилосердно точна, а гнедой слушался его по одному легкому движению колен. Красавец Финнарт был уже грязен, как черт, в поту и пороховой копоти аркебуз, короткий плащ утратил вид и свисал искромсанными полосами ткани, изорванный колет покрывали свежие кровавые пятна, причем, если среди них пролилась и собственная его кровь, он этого явно не замечал.

— Босуэлл! Иду навстречу! — заорал Джон Хепберн, оповещая Финнарта о своем присутствии.

Тот услыхал и рявкнул в ответ:

— Гамильтон! Благословите, ваше преподобие, и отпустите мне грех человекоубийства!

Оба — посреди боя, крови и смерти — улыбались. Это были понимающие и хищные ухмылки равных по силе вожаков.

— Бог простит вас, Джеймс Гамильтон, за все, что сегодня сделано… и будет сделано во благо нашего короля… Благословляю, сын мой! — отвечал епископ Брихин, валя сплеча нового нападающего. Босуэлл все еще не мог отвести взор от этой судьбоносной встречи, когда…

— Что глазеешь? Атака сзади! — проорал ему Арранский бастард и, Патрик, пригнувшись, услыхал только, как за его спиной отвел удар недремлющий Йан МакГиллан. Это помогло графу прийти в себя.

Финнарт растворился в свалке за изгородью пик, словно некий бог войны, явившийся внезапно в решающий момент, как его себе представляли древние, и штормовая волна Дугласов пошла за ним, оставляя, словно выброшенных на берег рыб, за собою Босуэлла и Брихина. Епископ на мгновение лег лицом в гриву коня, белый от острого приступа усталости, потом встряхнулся и выбросил клинок вперед:

— Чудны дела Твои, Господи, на Тебя, Единого, уповаю… Гоните всех на Гамильтонов, ребятки, лежачих не добивать, некогда!