Шотландия, Стерлинг, июнь 1528

Но отоспаться графу не удалось — вестник Его величества безжалостно извлек Белокурого из мира грез и доставил в цитадель Стерлинга. В древнем дворце царило оживление, несмотря на дорассветный ранний час. Замок готовился к осаде, к войне, к противостоянию. Пока Арчибальд Дуглас еще пребывает в неведении относительно произошедших перемен, следовало как можно уместней использовать оставшееся время.

Король, горячо споривший с матерью, повернулся к вошедшему. Освобождение преобразило Джеймса Стюарта — он был нервно-весел, подвижен, даже взвинчен, пожалуй. Глаза его сияли, король был почти красив. Куда только подевался вялый мальчишка, не знавший, чем себя занять — Джеймс, кажется, и повзрослел тоже. Кивком приветствовав кузена, допустил к руке, поднял на ноги и тут же спросил:

— У тебя сколько своих в городе? Полторы сотни? Да дядюшка твой пускай сколько-нибудь добавит… — Джеймс уже не глядел на Патрика, было видно, что он напряженно размышляет. — Сколько тебе еще надо? Мадам, — он повернулся к матери, — сколько людей мы можем предоставить Босуэллу?

— Не больше сотни, сын мой…

— Не так уж плохо, — Патрик еще не вполне понимал, к чему клонит коронованный кузен, но Джеймс развеял его недоумение. — Отдаю сотню под твое командование. Отправляйся в Эдинбург с моим герольдом, объявишь на Маркет-Кросс весть об опале Дугласов. Тех же, что есть в городе — выкинуть за его пределы к чертовой матери… гнать до моря, утопить в Ферт-о-Форт! Я не взойду на скалу, покуда там воняет Арчибальдом! И печать. Привези мне большую печать, она осталась у провоста Килспинди.

Патрик был еще не настолько придворным, чтоб спросонья не сказать правды:

— Но у вас же, сир, тьма военачальников постарше моего…

Джеймс Стюарт прищурился, и взгляд его, острый, словно лезвие мизерикорда, полоснул кузена по лицу.

— Я… что-то не понял, Хепберн, — произнес он подчеркнуто спокойно. — Ты отказываешься?

Этого было достаточно, чтобы Дивный граф пришел в себя.

— Ни в коей мере, сир, — отвечал он. — Просто мне думалось, что более опытный человек для такого поручения пригодней, однако, ежели то ваша воля, почту за честь.

— Другое дело, — без улыбки отвечал король.

Вот изменился же за сутки, небо и земля, думал про себя Хепберн тем временем, потом еще, не дай Бог, поплакать придется — взгромоздили на свою голову… что ему особенно нравилось, так это перспектива уличных боев с фамилией Дуглас при полном его, Патрика, отсутствии опыта в этом направлении. Боязни увечья и смерти у него не было, а вот боязнь попасть впросак… только не перед кинсменами Ангуса!

— Поднимешь город, скинешь провоста, объявишь, выметешь лишнее — и назад! Жду тебя здесь! — наказал король. — С Богом!

Белокурый вновь опустился на колено, целуя руку Джеймса Стюарта.

— Я знала, мой дивный граф, что вы не случайный человек в судьбе Его величества! — и королева Маргарита благосклонно улыбнулась.

Хорошо, что в этот момент она не видела выражения глаз Дивного графа.

Брихин писал — перо мелькало, словно одержимое. Даже не заглядывая ему через плечо, Белокурый знал — красивый, тщательно прорисованный полуунциальный почерк. Удивительно, как железному Джону, при всей его разносторонней натуре, удавалось в таком порядке содержать свои бумаги. Епископ даже и глаз не поднял от страницы на племянника.

— Знаю, — сказал он, прежде чем граф успел открыть рот и поделиться новостью. — Это была идея английской сучки, его мамаши, очень ей мило вообразилась картина, как ты в развевающемся плаще да на белом жеребце вещаешь счастливые перемены ликующему населению Эдинбурга… сто крупных чертей ей в задницу. Я еду с тобой.

В этот момент Патрик ощутил к железному Джону такие горячие родственные чувства, как мало к кому за всю свою жизнь.

— Хотя это может оказаться не так уж сложно, как видится на первый взгляд, — продолжал Брихин, не отрываясь от письма — ставил завитушки, посыпал песком, стряхивал, капал под печатку расплавленный красный воск. — Я бы и не совался, это целиком и полностью твой праздник, но, если память мне не изменяет, ты ни разу не был в бою — не считать же за схватку обмен любезностями с Морэем…

Епископ лукавил. Со всей леденящей душу неизбежностью ощущая приближение праведной жизни в Брихине, железный Джон готов был уцепиться за любой повод напоследок помахать мечом. В этом плане, поручение, выданное королем его племяннику, пришлось весьма кстати.

Брихин знал не только новость, но и подробности.

— Сколько конных он тебе дал? — продолжал, внимательно перечитывая текст. И весело взглянул на племянника. — Сотню? Такой молодой король и уже такой жадный… а родичей и сторонников Ангуса в городе может быть от трех до пяти, что само по себе очень воодушевляет. Так что нам понадобится подмога. Пожалуй, пошевелю-ка я братьев, твоего отчима Максвелла и… Финнарта.

— Кого⁈ — изумился Патрик.

В его голове Арранский бастард остался запечатленным исключительно беспочвенными угрозами, Брихин не посвящал его в подробности произошедшего перед охотой на кабана.

— Я перед ним в долгу… за твою жизнь, — пояснил епископ. — Чем раньше Финнарт поддержит короля, тем больше шансов, что тот позволит убийству Леннокса остаться безнаказанным. Гамильтоны составят нам отличную пару в схватке против Дугласов — не верю, что Финнарт не захочет поквитаться за «Чистку мостовой» двадцатого года, когда Дугласы вырезали семьдесят человек их рода… Голуби уже улетели, ты поспишь хотя бы час, и отправимся следом.

Только тут, от этих его последних слов, Патрик почувствовал, как накатывает усталость и отпускает нервная горячка погони, которая владела им всю дорогу от Фолкленда до Стерлинга, спать опять захотелось немилосердно:

— Дядя…

Брихин протестующе воздел руку — сильную жилистую руку воина и монаха:

— И не благодари меня!

Серые глаза откровенно смеялись.

Граф улыбнулся в ответ, потянулся всем телом и лег, где пришлось — на постель епископа.

— Уилл! — заорал железный Джон обреченно. — Сними сапоги с его милости, чтоб вас всех!