Вернувшись в Фолкленд — куда более задумчивым, по мнению Паркхеда, чем должен быть мужчина после удавшегося свидания — король долго молчал, размышлял, а после велел Питтендрейку собирать псарей на послезавтра. И собак все это время кормить умеренно, чтоб злее были. И духовнику своему наказал помолиться на добрую погоду — так, на всякий случай. Славные леса вокруг Фолкленда — отчего бы не погулять?

После встречи с Хепберном Джеймс Стюарт был взвинчен, как никогда. Он и сам понимал, что счет его неволе идет на недели, и что все зависит исключительно от его решимости и дерзости, и граф Ангус теперь — никто, кроме как один из мятежных баронов королевства, силой принуждающий короля к повиновению. Обойдя все препоны бывшего мужа, из Стерлинга долетело к нему письмо Маргариты Тюдор. Оно было пламенно, немногословно, полно метафор и эвфемизмов — на случай, если попадется в руки Ангуса. Мать велела прислушиваться к друзьям и остерегаться врагов, но имен не назвала. За время отсутствия короля в Эдинбурге — а тому пошла уже третья неделя — его друзья и враги десяток раз могли перемениться местами, стало быть, этот совет сейчас ни к чему. Джеймс расхаживал вдоль по спальне, по привычке накручивая на палец вихор на виске, как делал всегда, будучи взволнован. Ему предстояло принять решение. Что ж, у Патрика Хепберна не было причин желать зла своему королю, напротив, выгода для Белокурого от полновластного правления кузена очевидна. Также, по слухам, в Стерлинге вновь объявился Брихинский епископ, хотя Стерлинг лишь условно по дороге в его епархию, а там, где возникал Джон Хепберн, сразу начинало припахивать жареным. Мать уже давно отзывалась о старшем Хепберне с похвалой — и теперь он не просто так навестил ее, это как пить дать. И Данбар! Гэвин Данбар, бывший воспитатель, писал к королю постоянно о том же самом.

Засалив и почти выдернув клок волос у себя на виске, Джеймс Стюарт вздохнул и спустился в холл. Кликнул пажа, приказал подогреть вина. Джордж Дуглас Питтендрейк тем временем следил за своим подопечным, как кот следит за птенцом — короткими быстрыми взорами в щелочки прищуренных глаз, и король видел это прекрасно. Он кожей помнил каждый взгляд Питтендрейка, коснувшийся его тела за эти четыре года — четыре долгих года главенства Ангуса. Никто не заподозрил бы в придворном щеголе, любителе хорошего стола, балагуре змия искушенного и лукавого, с языком раздвоенным, но самый обаятельный из Дугласов, Питтендрейк был также и самым безжалостным. Если грубость Ангуса вещала сама за себя, если мрачная доблесть Килспинди помимо воли вызывала уважение, то Питтендрейк наводил на короля страх мучительный, почти леденящий… потому, вероятно, что несмотря на всю свою обходительность, однажды высказался прямо, чего прочие Дугласы не делали, сохраняя видимость почтения к королевской власти. Два года назад, когда у моста Линлитгоу стояли Леннокс и Аргайл, а короля от них обороняли Ангус и Арран, завидев волнение надежды в чертах Джеймса Стюарта, Питтендрейк, остававшийся при нем, мягко, с легкой улыбочкой молвил:

— Ваше величество напрасно беспокоится. Ежели наши враги станут брать верх, мы, конечно, выпустим вас из рук… вероятней всего, разрубленным по кускам.

То были не слова, а липкое прикосновение савана к телу.

Короля передернуло от одного воспоминания.

— Что угодно Вашему величеству? — тут же отозвался Питтендрейк.

— Вина… я, знаете ли, продрог. Псари, Джордж. Сам не свой буду, если охота сорвется. И егерям достанется плетей, истинный крест, если не повстречаю ни одного оленя. Как по-вашему, завалю, Джордж?

Говоря это, он смотрел прямо на Питтендрейка.

— Как Бог даст, Ваше величество, — отозвался тот. — Егеря в лесу, как велено, но это уж милость Божья, кто встретится вам на пути.

Противоречит и здесь, и в мелочи, где уместней было бы подобострастно склониться! Что ему стоило? Джеймс ощущал ненависть, как комок в горле, мешающий дышать:

— Я знаю, кто встретится. Бог нынче со мною.

— Аминь! — согласился сэр Джордж.

— Что ваш доблестный брат, мой регент? Обещает вернуться завтра?

— Завтра к вечеру, Ваше величество, если дело повернется благоприятно. Уже заскучали?

— Не особенно. Опять же — охота… — Джеймс протянул руку за бокалом. — Охота будет добрая, Джордж, это меня развлечет. Двоих… хотите пари? — и едко взглянул на Паркхеда, вошедшего в зал. — Нет, охота будет стоить все три головы, Джордж.

Мальчишка-паж принес вино, от кувшина пряно пахло корицей, гвоздикой, кардамоном, поясной кошель Джеймса вот уж две недели жжет зелье, отобранное у Брихина, и как жаль, что оно — не отрава! Хотя губить душу ради Дугласов король бы не стал. Сдохнут, конечно, но пусть сдохнут по суду, обвиненные и проклятые не им одним, но пэрами королевства.

— Выпейте со мной, Джордж.

— Великая честь, мой государь, — и пригубил, скотина.

Пригубил!

У Джорджа Дугласа Питтендрейка только одна существенная слабость, к хорошему вину, и хорошим вином снабжает он короля, и вот теперь оно ему впрок не пойдет. Джеймс до крови закусил губу, чтоб не рассмеяться. Теперь он был уверен, что Бог и впрямь сегодня на его стороне, и фортуна сама собой идет в руки. Только не выдать себя — ни Джорджу, ни тупой скотине Паркхеду. Килспинди остался в Эдинбурге, Ангус отбыл в Нагорье, Питтендрейка поутру ждет тяжелое похмелье, а Паркхед…

В руки Джейми Дугласа Паркхеда паж передал письмецо, исполненное легким женским почерком, прочтя которое командир стражи короля сделался одновременно и весел, и беспокоен. Краем уха Джеймс услыхал, как Паркхед торговался с Питтендрейком, и за ужин они уселись в сваре, крайне недовольный Питтендрейк и балагурящий Джейми, который вдруг стал мил и любезен с окружающими — в своем роде, то есть, рассыпая кругом скабрезные шутки с намеками на личные достоинства присутствующих за столом мужчин. По окончанию трапезы Паркхед все-таки откланялся, отговорившись спешными делами в Сент-Эндрюсе, ради которых необходимо выехать нынче в ночь.

— Вернешься — поговорим, — хмуро напутствовал его Питтендрейк.

— Да хоть всю следующую ночь напролет, Джордж, — хохотнул тот, — а эту я ни на что не променяю.

Хлопнула дверь, порыв ветра поколебал свечные язычки в шандале.

За столом остались двое.

— Полноте, — молвил король, — Джордж, неужели есть повод для беспокойства? Кому мы тут с вами нужны, даже в отсутствие Паркхеда? Да и Ангус завтра вернется…

Он сам, Джеймс Стюарт, пробовал на вкус эти слова, примеряя свободу, как новое платье. Ангус вернется завтра, но уже не застанет здесь своего пленника, своего короля. В первом этаже понемногу замирала возня слуг и стражи, старый флигель дворца, мышиное гнездо, состоящее сплошь из нор, дыр, тайных комнат, готовился к ночи.

— Допейте, — велел король. — И отправимся спать, вы и я. День был долгий, а завтра еще и хлопоты… перед охотой. Всем надобно отдохнуть. И я тоже выпью.

Больше всего король хотел бы, чтоб выпитое не ударило в голову ему самому, но важней то, что Питтендрейк поверил в его искренность. Отличнейший кларет, последняя бочка для особых случаев, как король и велел пажу, Джордж Дуглас Питтендрейк не посмеет отказать — ни воле сюзерена, ни собственному чревоугодию.

Всё, допил.

— Доброй ночи, Джордж. Доброй ночи.