Его величество подался вперед с трона, высматривая, что же происходит там, посредине холла, где придворные уже начали расступаться, давая противникам место для ссоры.

— В чем дело, лорды, черт всех вас возьми совсем⁈

Не глядя больше на регента, словно он вовсе перестал существовать, молодой граф сделал несколько шагов по направлению к королю, а, подойдя достаточно близко, отдал церемонный поклон, опустился на одно колено. «Олд-хепберн» стлался за ним при каждом упругом шаге, словно радуясь новой жизни, возобновленной вражде.

— Патрик Хепберн, граф Босуэлл, сир, покорно прошу простить меня, если позволил себе…

— Да, как мне кажется, тут не только вы себе позволили, Босуэлл… — и Джеймс кинул долгий взгляд на регента. — На первый раз, для знакомства, прощаю, в следующий — окажетесь за решеткой, граф.

Глядел в продолжение этой речи он по-прежнему на Арчибальда Дугласа, и именно ему, тяжкими усилиями выходящему из припадка ярости, адресовались эти слова. Потом король уронил светлейший взгляд на склонившего голову Патрика.

— Дивный граф, не так ли? — спросил король у него с ухмылкой.

Несмотря на постоянный контроль Дугласов, королю удавалось поддерживать связь с матерью и в разлуке.

— Если угодно Вашему величеству, — согласился Патрик Хепберн.

Король оказался не такой. Все, что думал о нем Патрик заранее, было неверным.

Джеймс был старше графа разве что на полгода, также высок, тоже недурно сложен. На этом благородство его облика и заканчивалось… Стюартовская шевелюра неопределенно рыжеватого цвета, треугольное тюдоровское лицо, тонкий и слабый лягушачий рот, по-настоящему хороши в нем были только глаза — большие, печальные, настороженные. Эти глаза становились почти красивыми, когда Джеймс бывал разгневан или воодушевлен… а вот сейчас они обращены прямо Патрика, пытающиеся зацепить его за душу.

— Сядь, Хепберн, — милостиво пригласил король, указывая на скамью у своих ног, — поговорим.

Несколько минут они смотрели друг на друга, и король покручивал в руке зеленый стеклянный бокал, шершавый, поблескивающий пьяным содержимым.

— Выпей со мной. Эй, вина графу!

Подскочил паж, сунул Патрику бокал в руки, и тут молодой граф сообразил, что Его величество слегка навеселе. Хмель придавал Джеймсу еще больше меланхолии, чем обычно, и его тянуло на разговоры.

— Что у вас там вышло с Ангусом?

Хепберн бросил взгляд обратно, туда, где железный Джон с Ангусом еще разменивались репликами.

— У меня? Ровным счетом, ничего, сир. Но, кажется, граф Ангус меня с кем-то спутал… я, право, не разобрал.

— Ты регента берегись, приятель. Отчим мой — редкая дрянь, особенно, когда позавидует или разозлится. Тоскливо мне с ним, сил нет… он ведь держит меня почти что взаперти. Никуда меня не пускает, вечно его свора за мной по пятам. Разве что баб подкладывает и меняет регулярно…

Эта грубость из уст очень юного человека звучала вульгарной слабостью.

— А поговорить — и то не с кем… я вот по Хантли скучаю. Ты, кстати, чем-то мне его напоминаешь.

— Четвертью крови, сир. Джордж — мой кузен.

— Погоди-ка… а мать твоя ведь Стюарт? Так что и мы с тобой родственники? — королю внезапно приглянулась эта идея.

— До некоторой степени, — согласился Патрик. «И даже немного Плантагенет» — откуда ни возьмись, прозвучал в его голове голос леди Максвелл. — А по отцу моя прабабка, Ваше величество, та же, что у Гордона Хантли — сестра вашего прадеда, принцесса Анабелла Стюарт…

Странное впечатление на него производил король: смесь простодушия, наивности, злости, коварства и каприза. Но в хорошие минуты, вероятно, сюзерен мог привлекать сердца. Джеймс рассматривал кузена долго, внимательно, любовно изучая детали — старинный плащ, плечевую брошь с девизом и головой лошади, правильные черты лица, светлые кудри — так, словно молодой граф Босуэлл был неодушевленным предметом обстановки или диковинным породистым зверем. Отхлебнул из бокала, внезапным взмахом руки сгреб за чуб, потянул голову Патрика себя… и вынес вердикт:

— Ты мне нравишься, Хепберн.

— Да и вы мне тоже, Ваше величество, — без запинки отвечал кузен королю.

В общем, это была почти правда, а даже не та самая предложенная Брихином лесть. Джеймс не столько ему нравился, как вызывал желание защитить. Он был нелеп, уязвим и трогателен, и вдобавок, в плену — а что еще в юности нужно для верности государю? Вдобавок он ведь долгие четыре года в Сент-Эндрюсе думал, как поступил бы, выпади ему случай помочь королю… и вот этот день пришел.

Меланхоличный Джеймс Стюарт поперхнулся вином, закашлялся и захохотал.

— Вот же черт белокурый! Да ты еще и наглец! Я таких люблю, жаль, здесь их мало… ну, значит, у меня будет нескучное лето!

Король еще и сам не подозревал, до какой степени нескучное.

А вот Патрик по молодости очень ошибся, приняв нетрезвое королевское «ты мне нравишься» за знак искренней симпатии.