Этот день по многим причинам не выдался удачным для Арчибальда Дугласа, великого графа Ангуса. Вернувшись из поездки в Нагорье, он выяснил, что в его отсутствие дела при дворе пошли не так, как он ожидал, и вдобавок с утра им с королем выпало поругаться — мальчишка Стюарт осмелел и поднимал голос на регента, в очередной раз обвиняя того в гибели графа Леннокса и упрекая в беспорядках в Приграничье, от которых пострадали и земли короля в частности. Посему граф Ангус, когда Хепберны прибыли представиться государю, был очень и очень зол, что не мешало ему иметь вид и спокойный, и любезный. Но взгляд его, ищущий повода и жертвы, на ком сорвать раздражение, немедленно обратился на вошедших в холл Хепбернов, еще прежде, чем мажордом объявил их титулатуру. Да их и так невозможно было не заметить — черное пятно сутаны Джона Брихина, перерезанное алым епископским поясом, и Дивного графа в его наилучшем оперении — темно-зеленый бархатный костюм, колет золоченой кожи и летящий с плеча в пол «олд-хепберн»…

Серо-синий, тускло-зеленый… этих цветов в таком сочетании при дворе не видали лет двадцать, но граф Ангус прочел их мгновенно, и для него это было — словно зазубренный наконечник стрелы повернуть в полузажившей ране. Когда-то он видел этот плащ на собственной первой свадьбе, на плечах тестя, лорда-адмирала Шотландии Патрика Хепберна… потом — когда в то же сукно, окровавленное и рваное, завернули тело командующего авангардом Адама Хепберна, чтобы унести с Флоддена… братья Адама недолюбливали его именно за то, что он тогда уцелел, кроме-то смерти Мэри-Мардж. И теперь вот «олд-хепберн» обнимал нового — клейма негде ставить — Хепберна, и пусть у него еще молоко на губах не обсохло, но по той наглости, с какой этот светловолосый гаденыш извлек из небытия старый плащ, старую неприязнь, сразу было понятно, кто он.

Наследник графства Босуэлл.

Только его не хватало при дворе и без того по возрасту строптивого короля.

И Брихинский епископ услыхал густой, насмешливый голос Арчибальда Дугласа:

— Джон Хепберн, для того ли я подсадил тебя на Брихинский епископат, чтоб тебя там никогда не было?

— И вам доброго дня, великий граф Ангус, — отвечал железный Джон, не поведя и бровью.

Если Ангус рассчитывал смутить бывшего шурина, то ему это не удалось. Джон пользовался тем, что прелатам не полагалось склонять голову перед владыками мирскими, и смотрел Арчибальду прямо в лицо своими стальными, холодными глазами, без капли эмоции — и право, то был весьма неприятный взгляд.

— А подсадили вы меня, граф, — продолжил Джон Хепберн так же спокойно, — на епископат по родству, хоть оно и вышло столь недолгим. Но на все воля Божья. Вы, как будто, не сетовали…

Этот намек ужалил Ангуса сильней, чем ожидалось, и в отместку он, взглянув на молчавшего Патрика, спросил с ухмылкой:

— А это что за красна девица с тобой, Джон, в бабкиных тряпках? Едва я вернулся в город, как мне с предместий прожужжали уши о твоих целомудрии и праведности, ан нет, я смотрю, как большинство клириков, ты умеешь найти применение смазливому мальчишке?

Он не мог не знать, кто перед ним.

И потому, что прочел герб, вышитый на плече Босуэлла, и потому, что на прямой вопрос Ангуса пару лет назад Болтон отвечал, что наследник рода жив и здравствует на приорате в Сент-Эндрюсе… регент ведь был неглупым человеком, и, конечно, бывает мгновенная взаимная неприязнь, но чтобы так…

— Патрик Хепберн, граф Босуэлл, к вашим услугам… дядюшка Ангус!

Выражение лица при этом у Белокурого было самое паскудное.

— Какой я тебе дядя, парень? Такой же, как ты — граф, мастер Хейлс?

— Ну, вы так вроде были женаты на моей тетке, нет? Той, которую еще так удачно спровадили на тот свет, отказавшись позвать повитуху, когда она выкинула младенца — а вы ей как раз перед тем и рассказали в подробностях, как именно был убит мой отец и ее дядья?

Даже Брихин взглянул на своего воспитанника с изумлением.

Патрик Хепберн спокойно стоял, выпрямившись во весь рост, в позе достаточно расслабленной, но рука покоилась на рукояти даги за поясом, и улыбка на красивом лице кривилась нехорошая. И с интересом рассматривал графа Ангуса, задыхающегося от гнева — так, словно перед ним корчилось какое-то забавное насекомое. И дослал вслед контрольную стрелу:

— Вам, вероятно, нужно было спешно покинуть Флодден, дорогой дядя, чтобы успеть избавиться от жены…

Ангуса прорвало:

— Ах, ты… брехливый щенок! Ты меня… меня смеешь обвинять в том, что я убил Мардж⁈

Рука Арчибальда Дугласа молниеносно обнажила кинжал.

Патрик с готовностью потянул из ножен свой…

— Милорды, опомнитесь! — Брихинский епископ стоял между разъяренным регентом и очень спокойным племянником, всерьез рискуя принять удар грозного Арчибальда в незащищенную грудь.

— Как смеете вы, граф Ангус, обнажать клинок в присутствии короля без его позволения? — раздался тут молодой голос, вибрирующий от раздражения. — Вы — регент королевства, это верно, но король Шотландии покамест все еще я!

И столько в этом высоком голосе было неприкрытой и хищной злобы, что все трое участников сцены немедленно обернулись к говорившему.

Так Патрик Хепберн впервые увидел своего кузена-короля, Джеймса V Стюарта.