— Он вообще спит когда-нибудь? — спросил как-то о дяде у Патрика Рональд Хей.

— Ну… не знаю. Не проверял.

Сам Брихин в те часы, когда не был занят с племянником, молился, читал, писал, принимал горожан по делам приората, а также поддерживал обширную переписку с родственниками.

— Клопов подсобрать, что ли, — мечтательно предложил милорд Хаулетт, — проверить…

Хаулетт Хей не был замечен в открытом противостоянии епископу, ибо хотел дожить в замке столько, сколько ему еще повезет учиться в колледже, однако и особой симпатии к молодому Джону не испытывал. То же самое можно было сказать и о Брихине, который, как с равным, разговаривал только с Хантли, а что до Хея, так обычно смотрел сквозь него. Разве что одарил пару раз одобрительным словом его греческий — всегда греческий! Трое молодых людей при встречах проводили вечера куда приличней, чем во времена оны. Крик неясыти более не пугал по ночам почтенных горожан Сент-Эндрюса. Вот и теперь Хантли и Босуэлл играли в кости на низком столике, установленном возле камина, а Хей, прислонясь к стене, наблюдал за ними. Сидели бы и на полу, так свободней, как игрывали, бывало, раньше, не теперь, под надзором железного Джона. Игра обычно длилась недолго — не более, чем на десять крон, предел, строго установленный для Хепберна дядей. Хей не играл никогда, не имея ни гроша за душой, разве мог поставить в залог обед или ужин, но Гордона залоги подобного рода интересовали мало, а Хепберн не унижался лишать милорда Хаулетта кормежки. Азартной игры в целом Брихин не порицал, но и не поощрял, хотя, конечно, она была куда как безобидней, чем разбойные выходки прежних дней.Вот и сейчас, прохаживаясь по холлу в раздумьях, железный Джон на миг задержался возле этих троих.

— Охота вам, граф, — обронил Брихин в сторону Хантли, мимоходом ткнув кулаком племянника между лопаток, чтоб держал спину, — тратить время жизни на пустые забавы… собственноручного письма вашей милости без помощи секретаря не разобрать, а когда вы, к примеру, последний раз брали в руки книгу?

— Не столь уж пустые, милорд епископ, — бойко отвечал Джорджи, встряхивая стаканчик. — Что до чтения и письма, так на то есть именно секретари… и клерки! А суетные забавы эти — самое что ни на есть пристойное занятие при дворе Его величества, куда я рано или поздно вернусь… скорей, рано, судя по известиям от графа Ангуса. Письмо и чтение! — Джорджи фыркнул. — Да разве отрада они настоящему мужчине!

— Вот как? Какие же развлечения годятся настоящему мужчине, граф Хантли, помимо высокомудрого перекладывания карт и увлекательного метания костей?

— Клеймор, седло и…

Стаканчик с грохотом опустился на столешницу, кости выкатились, а Хей пересчитал очки прежде, чем Гордон успел взором окинуть розыгрыш.

— И бабы! — весьма авторитетно заключил Джорджи. И тотчас жгучая зависть к противнику показалась в его лице. — Ну, и везучий же ты!

Патрик хмыкнул, крона перекочевала в его кошель.

Когда голос сломается, младший из птенцов заговорит баритоном. В глазах Брихина танцевали искорки, он стоял, возвышаясь над юнцами, заложив руки за спину, подобный изящному изваянию на фасаде собора.

— Вот дана тебе жизнь от Господа, и что ты желаешь сделать с нею? — сказал негромко, вполголоса.

Епископ определенно думал о своем, но Джордж решил, что вопрос обращен к нему лично:

— Ну… — Гордон склонил кудрявую голову к плечу, размышляя. — Ну, положим, я бы хотел изрядно приподняться при дворе. И чтобы король любил меня, как в прежние времена. И чтобы сам себе голова — никаких опекунов. А еще чтобы постных дней выдавалось числом поменее… ибо от пуза пожрать охота не только по престольным праздникам.

Джон Хепберн, отводя взор от горца, улыбнулся той из своих улыбок, по которой никогда не скажешь, что же он думает. Племянник рос, как на волшебном зелье, этой зимой, новый дублет уже короток в рукавах, и это видно сейчас, когда он тянется бросить кости, и в движениях — резвость и непосредственность щенка гончей, жеребенка до полугода. Брихин вспомнил, как жестоко каралась его собственная непосредственность в том же возрасте в прежние времена и чуть поморщился. Теперь он отпускал вожжи порой именно поэтому — назло бывшим воспитателям, хотя ничего уже не исправить и не вернуть.

— А вы, — спросил он, — граф Босуэлл? Чего желаете в жизни?

— Чтобы меня любили, — отвечал Патрик Хепберн без заминки, поднимая на дядю яркие синие глаза.

Давно не стриженная светлая грива просилась под руку цирюльника, умыт теперь начисто и причесан каждое утро, но каждый вечер прядь на лбу выбивается, виснет своевольно над левой бровью — как излом в характере, как линия в судьбе. Епископ смотрел на него долго, но отвечал кратко:

— Господь любит всех.

— О да… само собой, ваше преподобие. Но я хочу любви не от Господа… не только от Него одного.

— А вы имеете основания ожидать любви от кого-то еще? Что ж… возможно, у вас и получится. Сильных мира сего толпа любит обычно за их изъян… и он есть у вас.

— Какой же?

Право, Патрик ожидал любого ответа, но услыхал совсем неожиданное:

— Ваша красота и есть ваш изъян… ваш порок. Несите его с гордостью. С достоинством.

И отвечал дяде прежде, чем озаботился прикусить язык:

— Иногда мне кажется, что вы меня ненавидите.

— Вам кажется. Не имею привычки столь впустую расходовать свою жизнь — на ненависть.

Их скрещенные взгляды разорвал внезапный вопрос — ибо Рональд Хей в присутствии епископа обычно держался в тени:

— А обо мне вы что-нибудь скажете, ваше преподобие?

Неудачный момент, чтобы встревать между Хепбернами.

— О вас? О вас, милорд Хаулетт, хотелось бы умолчать. Тем более, что тонзура скрывает всё, также и то, что вы знаете о себе сами. Ваша жизнь уже истрачена — на годы вперед, до смерти самой, если случится принять постриг — как о вас говорят.

Хей побледнел и отступил к стене.

Джон Брихин проводил его взглядом, казалось, он чуть смягчился:

— Можете брать уроки у герра Хаальса, если пожелаете, Рональд. Имею основания полагать, они вам понадобятся.

Слышно было, как потрескивает в камине поленце, Джорджи забыл кинуть кости, Патрик ошибся с очередностью хода.

— Чревоугодие, сладострастие и жестокость, — Джон Брихин, прежде, чем отправиться к себе в башню еще раз окинул взором троицу, обернувшись в высоких створчатых дверях, распахнувшихся перед ним. — Отрадно… в грядущем мне будет, о ком помолиться, лорды.